Брат приехал к нам на полтора месяца. Прошло уже с месяц после его приезда.
Однажды, мы пили чай на моем балконе, вечером. Это было для брата: это напоминало ему петербургские дачи. Постепенно, все ушли. Брат остался со мною один. Он читал какую-то немецкую книгу. Я вышивала. Стало темнеть. Брат оглянулся.
-- Испортишь ты глаза с этими пустяками, Лиза. По крайней мере, зажги свечу. А лучше бросила бы ты свои вышиванья. Больше бы гуляла,-- садик есть, сидела бы да ходила бы там весь день; это было бы полезнее для твоего здоровья. А, кстати, об нем. Я давно собирался спросить у тебя: отчего ты стала такая хилая? Что за истерики? Откуда ты набралась их?
-- Как тебе сказать, Гриша. Прежде у меня было хорошее здоровье, теперь -- плохое.
-- Ты меня извинишь: у тебя младшая сестра скоро родит, можно говорить с тобою просто. В Петербурге я полагал: обыкновенная причина, девичество. Приехал, смотрю на тебя: нет; как всегда была бесполое существа, так и осталась. Сестра с мужем обнимаются при ней, ей и горя мало. Эта истерика у тебя не от девичества: тебе, кажется, все равно. Отчего ж?
Что мне было сказать ему?-- "Наружность, в которую все верят, обманчива; я тоже человек". -- Я и была, и осталась застенчива.
-- Не шутя, спрашиваю тебя, Лиза. Я пробовал говорить с матерью. Она уверяет, что все они любят тебя -- удивительная новость; что ей тоже жаль тебя и что она плачет -- удовлетворительное объяснение. Я вздумал спросить, не ошибаются ли, считая тебя женщиною совершенно холодного темперамента; она даже обиделась. Может быть, обижаешься и ты: вы здесь такие нравственные. Что ты скажешь?
-- Я не обижаюсь, Гриша,
-- Не отвертывайся. Я спрашиваю, что ты скажешь о причинах твоей болезни?
-- Не все ли равно, Гриша, отчего бы ни происходила она?