-- Не все равно. Поживши с вами, я стал думать: не от скуки ли это?-- У вас здесь порядочному человеку можно умереть от скуки. Так, что ли? Если "да", поедем ко мне в Петербург.
Я была ошеломлена этим, особенно после тех его слов маменьке, что ему было нечем содержать жену.
-- Благодарю тебя, Гриша; но тебе и одному трудно жить.
-- Это правда, что денег -- в обрез; да для тебя-то достанет. Да ты почему вздумала о деньгах?-- потому, что ли, что я сказал тогда, что мне нельзя и думать о женитьбе?-- Это совсем другой расчет. Берешь жену, то имей и средства жить не хуже других: совершенно иные требования. Если женатый не живет довольно открыто, сейчас же начинают третировать его иначе: беден, нуждается. А при тебе, я не обязан переменять образа жизни: холостой, и живу по-холостому. Что для тебя нужно?-- Лишняя комната, только. Вместо того, чтобы жить в chambres garnies, обзаведусь при тебе своим хозяйством и расходы даже сократятся.
-- Нет, Гриша,-- сказала я и захохотала.
Он еще не видывал, что такое истерика. Или его не бывало дома, или я успевала скрыть, уйти в сад; а по ночам он спал, как убитый. -- После этого, он и не стал рассуждать со мною, а просто сказал матушке, что увезет меня с собою в Петербург. Она была удивлена не меньше, чем я.
-- Теперь, я вижу, Гриша, что Петербург не такой дурной город, не так портит людей, как думаем мы, провинциалы, говорила она; а это твоя правда, что здесь у нас ей скучно и что какое же здесь общество для нее.
Я хилела так быстро, что видела приближение смерти; я уже и была примирена с мыслью о ней; она казалась неотразима; да и жизнь перестает быть мила, когда страдания слишком тяжелы и неотступны. Я не имела отдыха от них. Я готовилась умереть и наполовину уже умерла. Все потеряло для меня интерес.
Мысль о переселении в Петербург оживила меня. Я избавлялась от адского мучения видеть счастье сестры. Я войду в общество, совершенно непохожее на то, которое воспитало и погубило меня...
Мне началось казаться, что я становлюсь менее хила.