Прощанье с сестрою, отцом, матерью расстроило было меня так, что если я и поправлялась после решения брата, я в начале пути чувствовала себя хуже прежнего. Два дня я пролежала на пароходе в совершенном изнурении.
На третий день, я могла встать и выйти на палубу. Я в первый раз увидела местность дальше той, которая видна с моего балкона и соседней площади Нового Собора. Мне и странно, и радостно было смотреть на пространство, на котором нет ни нашего города, никакого города, ни даже села: широкая река, горы на западе, степь на восток... Свободная природа и я, свободная среди нее...
Это чувство было ново для меня: свобода, свобода...
Когда мы сошли на Тверской пристани, я была уже такая сильная, что, почти не опираясь на руку брата прошла сотню шагов в гору, до дрожек, которые повезли нас на железную дорогу.
XI
ПЕТЕРБУРГ
Не знаю, хорошо ли я сделала, что не описала жгучих восторгов, которыми мучилась в первые два года моей болезни, от осени 1855 года до того времени, когда изнемогла после свадьбы сестры. Очень может быть, что я сделала дурно, решившись молчать о них. Они послужили бы апологиею для страдалиц столь же мало, как я, виноватых в болезни, которую я рассказываю. Женщины, жизнь которых сложилась лучше или хуже моей тогдашней, и почти все мужчины воображают себе эти грезы вовсе не такими, какими бывают они у девушек, подобных мне. Материальная сторона любви была совершенно темна для меня; и все, что могла создавать моя фантазия под властью сладострастного томления, состояло в поцелуях и крепком прижатии груди к груди. Если бы я изобразила видения, при которых горела огнем, они вынудили бы изумление своей невинностью. Одно только было нескромно в моих тогдашних пароксизмах: жгучее ощущение, которым сопровождались скромные ласки. Но чувство это было упоительно страстно и оно давало бы очаровательность, соблазнительность картинам, в которых не было ничего грубого. Я не буду щадить себя. Но я не хочу возбуждать страстей.
Впрочем, ни эти видения, ни сладко-мучительное томление, которое вызывало их, не были главным элементом болезни, разрушавшей меня, и не остались всегдашнею принадлежностью ее пароксизмов. Нет. Сладострастные грезы, постоянно усиливавшиеся до той поры, когда я изнемогала после свадьбы сестры, покинули постель полумертвой, и не возвратились, когда я опять поднялась на ноги весною 1858 года.
Мой организм был совершенно изнурен. Я опять сделалась бесстрастным существом, каким была в мои прежние, счастливые годы, до начала болезни. Разница была одна: в девятнадцать лет, я не имела страстных волнений потому, что мое воображение не знало, мое тело не требовало физической любви; на двадцать пятом году моя фантазия, пресыщенная эротическими картинами, перестала воспроизводить их, потому что уже не получала возбуждения от ослабевшего тела.
Было время, когда она с пламенною яркостью рисовала их, потому что кровь горела во мне; но никогда она не была виновна в них: никогда не предупреждала, не вызывала страстных пароксизмов: ее раздражение было только следствием волнения, которое огнем охватывало мое тело без моей воли, без участия моей мысли.