Мое бедное тело было теперь истощено, и сладострастие исчезло из моей фантазии с разрушением здоровья. Но если физическая потребность любви затихла, тем слышнее стало томление другой стороны того же чувства. Кровь моя была спокойна, сердце изнывало тоской одиночества.
Я горячо любила моих родных; и они любили меня. Но я не была нужна никому из них. Для матери я была только одною из двух дочерей; сын, хоть и живший далеко, был ей важнее обеих нас; товарищ всей ее жизни, старик муж, был товарищем всех ее мыслей. А сестра -- что же значила я для нее, счастливой, любящей, молодой жены?-- Она и Аркаша любили меня: отец и мать больше, чем любили: я была мила их сердцу; но я не была нужна никому из них.
Безрассудные мысли!-- но разве я сама не знала, что они безрассудны?-- Я не хотела иметь их, и никогда не верила им. Перед отъездом в Петербург, я, тайком от наших, была у Левандовского. -- "Я думаю, доктор, что и вы, как я, ошибались. Брат угадал истинную причину моей болезни; это -- скука. Я чувствую, что стала поправляться, как только он сказал, что берет меня с собою в Петербург. Я очень скучала здесь. Наше общество совершенно незанимательно для меня. Другою причиною было, что мои нервы ужасно раздражались тем, что живу с сестрою. В Петербурге я не буду иметь перед глазами ничего, возбуждающего зависть, и брат живет в обществе, которое состоит из таких людей, как вы и он,-- с которыми нескучно говорить. Я выздоровлю".
-- Я надеюсь, что в Петербурге ваши силы несколько восстановятся,-- сказал он. -- Но не думайте, что вы можете выздороветь. Вы могли бы выздороветь в сорок пять лет. Но вы не достигнете этого возраста, если не измените ваш образ жизни. Новизна обстановки, занимательность общества несколько развлекут вас, уменьшат ваше изнурение; но это поведет лишь к тому, что ваши страдания опять получат прежний характер, который отнят у них только совершенным упадком сил. Это и будет итти такими кругами: только мучение, пока вы изнурена; едва силы сколько-нибудь восстановляются, страдания принимают горячий характер; он усиливается, пока вы опять совершенно изнемогаете. А между тем, расстройство все увеличивается и эта история не может тянуться очень долго. Я не мать вам, и не имею власти над вами; но я предупреждаю вас; мучения до самой смерти -- может быть, к вашему несчастью и не близкой, но неизбежно в молодых летах -- или слушайтесь медика.
Я заплакала.
-- Доктор, ваши слова ужасны. Семейство отречется от меня, общество будет презирать.
-- К сожалению, я не могу оспаривать ваше мнение об отношениях к обществу и, за одною оговоркою, должен сказать, что разделяю ваши ожидания относительно семейства. Но я не имею удовольствия знать вашего брата; очень возможно, что он не похож на вашу матушку. Вы позволите мне видеться с ним?
-- Ни за что!-- сказала я с ужасом. -- Лучше умереть. Я умоляла его, чтоб он не виделся с моим братом; он должен был дать мне честное слово, потому что пожалел подвергать меня пароксизму.
Я думаю, что он дал мне слово только, чтобы обмануть меня. Но брат никогда не говорил мне ничего. Брат не обращал внимания на меня. Он не обратил внимания ни на что, никогда... Я думаю, что брат обманывал меня и в том разговоре, когда предложил мне ехать с ним в Петербург... Брат был добрее всех ко мне: он один спас меня и тогда, и после. Никакой надежды. Смерть или позор... Смерть лучше...
Может быть, я и осталась бы при этой мысли, если бы силы мои не начали восстановляться...