Перевод с немецкого Петра Бартенева. С приложением портрета Черного Георгия и картою Княжества сербского. Москва. 1857

Сербы, вместе с болгарами, ближайшие к нам по родству из всех славянских единоплеменников наших, должны возбуждать в нас самое живое сочувствие. И, однако же, на русском языке до сих пор не было ни одного порядочного сочинения о Сербии. "Желание хотя сколько-нибудь восполнить такой существенный недостаток в русской словесности" побудило г. Бартенева "издать в русском переводе книгу о Сербии одного из славных современных историографов, берлинского профессора Леопольда Ранке". Этот труд г. Бартенева заслуживает всякой признательности: перевесть хорошее сочинение -- гораздо полезнее, нежели перепечатать в одну книгу из разных общедоступных изданий документы, не принадлежащие к числу важнейших для истории1. Выбор сочинения для перевода сделан очень удачно. Г. Бартенев совершенно справедливо говорит, что "кроме занимательного изложения, книга Ранке отличается из всех иностранных сочинений о Сербии наибольшею точ-ностию". Она составлена преимущественно по рассказам знаменитого собирателя сербских песен, Вука Стефановича Караджича, который сам был один из деятельнейших участников в деле освобождения Сербии от турецкого ига, и потом участвовал в составлении сербских законов.

Под турецким владычеством очень немногие местности Сербской земли управлялись христианскими кнезами (князьями, старшинами). Во всем Белградском пашалыке, главной области сербского "рая, и почти всех других округах деревни принадлежали спахиям -- мусульманским помещикам, которым роздана была вся завоеванная христианская земля. Спахии получали десятину от всех произведений сельского хозяйства и подать с каждой головы скота, кроме того, собирали поголовную подать (главницу) -- по два пиастра с каждой супружеской четы. В иных местах, вместо десятины и главницы, платился только оброк по десяти пиастров с супружеской четы,-- " спахии были очень довольны этим оброком. [Весьма несправедливо будет сравнивать спахиев с нашим дворянским сословием. Они] "не требовали барщины и не вмешивались в судебную расправу; они не только не выгоняли самовластно своего подданного, но даже не могли переселить его в другое место. Им предоставлялось только как бы наследственное кормление, за которое они как воины были обязаны нести военную службу" (стр. 34). Они даже не жили в деревнях. Кроме того, христианское население уплачивало расходы по государственному управлению. Для этого оно обязано было сначала отправлять барщину турецкому правительству (паше), которая некогда была очень тяжела, простираясь до ста дней в году (два дня в неделю). "Но в конце прошлого столетия не было уже слышно о подобных отягощениях". Турецкие судьи (кади, зависевшие от белградского муллы) брали пошлины при переходе имущества из одних рук в другие и с тяжебных дел.

Духовное управление принадлежало епископам, которые поставлялись из греков. "Уже по самой внешней обстановке своей епископ-грек был чужд народу. Он ездил на роскошно убранной лошади, вооруженный мечом и буздованом, знаками власти", которые, давались ему от султана (стр. 36).

Часто между пашами, янычарами и спахиями бывали раздоры, сила турецкого правительства тогда ослабевала, и райи (христиане) благоденствовали в эти времена. Если же кто из сербов подвергался слишком сильному притеснению, тот бежал в лес и делался гайдуком (нечто в роде наших казаков XVI-- XVII столетия). Гайдуки грабили турок, а иногда и своих братьев христиан.

Спахии-мусульмане были большею частию сербы по происхождению, продолжавшие говорить по-сербски, но происходившие от людей, принявших мусульманство.

Мусульмане владычествовали, христиане повиновались. Но некоторым облегчением в судьбе христиан было то, что турки жили исключительно в городах, между тем как сербы исключительно в селах. Потому повседневных столкновений не могло быть между владыками и подчиненными.

Таково было положение дел, когда Россия и Австрия начали в 1788 году войну с Турцией). Эти державы призвали сербов к оружию. В австрийских армиях явилось много сербских волонтеров. При заключении мира Сербия оставлена была под турецким владычеством, но важно было то, что некоторое время сербские области, занятые австрийцами, пользовались свободою от мусульманского господства и что между народом явилось много людей, привыкших поражать турок. Притеснения теперь должны были казаться сербам вдвое несноснее, нежели когда-нибудь.,

А притеснения начались скоро,-- не от законного турецкого правительства, не от белградского паши,-- напротив, сербы называли пашу своею "матерью" (србска майка),-- а от янычар.

Султан Селим уже задумывал уничтожить это буйное ополчение, более опасное султану и пашам, нежели врагам Турции. Янычары уже догадывались о его намерениях и открыто враждовали против многих пашей, разделявших планы султана, между прочим, и против белградского паши, который принужден был, убив главного мятежника, изгнать остальных янычар из своего пашалыка. В этом помогали ему сербы. Но константинопольский муфти принудил султана возвратить изгнанных белградских янычар в пашалык. Скоро янычары убили пашу, захватили в свои руки власть над пашалыком и начали неудержимо буйствовать над христианским населением, грабили и оскорбляли сербов -- не легко пришлось от них и туркам. Буйные варвары, равно ненавидя и законное турецкое правительство и христиан, терзали страну беспощадно. Не одни христианские поселяне бежали от их притеснений,-- бежали и мусульманские спахии. Депутаты ограбленных спахиев нашли себе в Константинополе покровительство у султана, который послал сказать белградским янычарам, что "если они не уймутся, то он поступит с ними, как не поступал ни с одним турком: он пошлет против них войско, но не турецкое, ибо верному тяжело сражаться с верным, а из другого народа и другой веры". Что это значит? -- думали янычары: -- султан не призовет же в свои владения австрийцев или русских. Верно, он говорит о сербах,-- он хочет поднять их против нас. Надобно предупредить это, надобно истребить всех, кто может быть предводителем восстания. Они поехали по селам, захватывая и умерщвляя каждого серба, который известен был храбростью, умом или богатством, умерщвляя и множество [бедных] людей. "Ужас распространился по Сербии. Никто не знал, кому именно грозила смерть; но разнеслась молва, что искоренено будет все народонаселение, и потому самый последний дрожал за жизнь. По селам турки встречали одних стариков да детей; все, кто были в силах, бежали в горы, в потаенные убежища гайдуков" (стр. 89). Это было в начале 1804 года.