У несчастных беглецов было сначала только одно желание -- "возвратиться в свои дома и продолжать безопасно прежнюю жизнь. Но для этого необходимо было поднять общее земское ополчение и собственными средствами положить конец наглому насилию". Повсюду начали являться толпы вооруженных сербов с целью изгнать янычар. В каждом округе был свой предводитель. Восстание быстро разлилось повсюду, стало поголовным. Турки спаслись в укрепленные города. За исключением крепостей, вся страна была мгновенно очищена от мусульман. Сербы могли теперь соединиться, чтобы начать общими силами осаду крепостей. В каждой области был выбран народом главный предводитель. В Шумадии, центральной и самой обширной из областей, выбор пал на богатого и предприимчивого торговца, Георгия Черного, который успел уже прославиться смелыми подвигами и умом. Он стал было говорить, что неопытен в управлении. Кнезы обещали помогать ему советами. "Но ведь я жесток,-- сказал он: -- и у меня крутой нрав. Я не стану долго толковать, и на кого рассержусь, убью на месте". -- Теперь такой нам и нужен,-- отвечали кнезы. И Георгий Черный сделался "комендантом Сербии" (комендант Србие),-- пока его власть ограничивалась одною Шумадиею, но скоро все другие сербские областные предводители подчинились ему как самому даровитому и самому сильному из них.
Георгий Петрович Черный правду говорил, что на кого рассердится, убьет на месте. Песня о нем, переведенная Пушкиным 2, рассказывает не выдумку. В 1787 году, по первому слуху о русско-австрийской войне с турками, он решился восстать против мусульман и принужден был, с другими сообщниками, искать спасения в Австрии. Он взял с собою и отца, которого не хотел оставить на жертву туркам. Старик шел неохотно и уговаривал сына возвратиться и покориться. Беглецы приближались к реке Саве. "Лучше пойдем назад,-- начал снова говорить отец: -- турки простят нас". Сын не соглашался. "Ну, так иди же один, а я отправлюсь домой",-- сказал старик. "Нет,-- вскричал Георгий: -- я не потерплю, чтоб турки тебя замучили, лучше умри теперь от моей руки!" Он выстрелил из пистолета в отца, и, видя, что старик мучится предсмертною агониею, велел одному из товарищей сократить его страдания. В ближайшей деревне он отдал поселянам стадо, которое гнал с собою, сказав: "Похороните моего старика, да выпейте за упокой его души", и переправился за Саву, в австрийские владения. Он сражался потом, как австрийский волонтер, с турками, но, рассердившись за то, что ему не дали медали, ушел к гайдукам. По заключении мира он жил в Австрии лесным сторожем; потом, услышав о кротком управлении белградского паши, воротился на родину, начал торговать свиньями (это самый выгодный промысел в Сербии) и скоро стал одним из первых сербских богачей. Когда начались неистовства янычар, он гнал на продажу в Австрию стадо свиней,-- на дороге он услышал, что турки ищут его, и явился предводительствовать восставшими поселянами своей волости. Достигнув верховной власти, он не оставил своих прежних привычек и жил, как простой поселянин. Он продолжал носить старые свои голубые штаны, истасканный полушубок и старую черную шапку, сам ездил за дровами, спускал воду на мельнице, пахал и косил и раз изломал пожалованный ему орден, набивая обруч на бочку. Дочери его сами ходили за водою. Но в битве этот поселянин был героем и выказывал таланты необыкновенного полководца.
Суровость и безмерная вспыльчивость были всегда чертами его характера. Рассердившись, он убивал своею рукою преступника или спорщика. Кнезу Теодосию он был обязан своим выбором в предводители восстания, но и его убил в порыве ярости, как убил отца. Однако, опомнившись, он плакал и говорил: "Бог судья тому, кто затеял ссору". Однажды простив врага, он уже не помнил обиды -- злопамятность была чужда ему. Он хотел порядка в гражданских делах, справедливости в суде и соблюдал закон, сколько то позволял ему бешеный характер. Единственный брат, надеясь на него, воображал, что все может делать безнаказанно. Но когда Георгию пожаловались родственники девушки, обесчещенной этим братом, говоря, что и турок они прогнали за такие дела, Георгий велел повесить любимого брата на воротах и запретил матери плакать о нем.
Когда он являлся среди битвы,-- а его легко было узнать по его высокому росту, сухощавому стану, широким плечам, большому рубцу на щеке (он хотел взять монастырскую лошадь для войны, игумен не давал ее и, в ссоре, ударил Георгия саблею по щеке,-- так произошел этот рубец; нечего и говорить, что игумен был изрублен на месте),-- когда он являлся среди сражающихся, унывали турки -- победа считалась его спутницею.
Этот суровый воин, этот отцеубийца, изрубивший столько сербов в припадках гнева, если не был раздражен, был добродушен. Трезвый, он был угрюм. Часто он просиживал целые дни, не говоря ни слова и кусая себе ногти, и на все вопросы только покачивая головою. Но выпив, он становился разговорчивым и даже пускался плясать.
Таков был один из предводителей сербского восстания, скоро ставший властелином Сербии. Другие предводители были достойные товарищи такому вождю. Например, об одном из них, которого звали Тюрчия, рассказывают, что он, никогда не бравши ружья в руки, раз смотрел, как турки стреляют в цель. Все промахивались,-- так далеко была цель. Тюрчия взял ружье, прицелился -- и первой своей пулею попал в цель. С того времени, говорят, турки стали опасаться его. Другой, гайдук Велько, из-за нескольких пиастров добычи всегда готов был рисковать жизнью, но, добывши денег, тотчас же раздавал их. "Когда у меня что есть,-- говорил он: -- приходи всякий, я никому не откажу; а коли все выйдет, так пойду отымать у богатых". Без войны он жить не мог. "Дай бог, чтобы сербы не мирились с турками, покамест я жив,-- были его любимые слова,-- а когда я умру, дай бог им жить спокойно". Своих момков (воинов, составлявших его постоянный конвой) он считал своими братьями и бросил жену за то, что она не хотела за столом прислуживать им, как прислуживала ему.
По этим образцам можно судить, каковы были люди, поднявшиеся на защиту родины от янычар. Скоро крепости пали от их натиска, и янычары были совершенно изгнаны из пределов Сербии.
Они восстали против разбойников и бунтовщиков янычар, а не против всех турок, не против султана, напротив, многие турки приходили на помощь им, султан велел боснийскому паше действовать заодно с ними,-- султану было приятно усмирение янычар, с тем вместе он хотел, чтоб боснийский паша, явившись союзником, сделался начальником людей, воевавших с янычарами, и забрал в руки сербское христианское ополчение, помощь которого оказалась столь полезна, но самостоятельность которого смогла сделаться еще более опасною для турецкого самовластия. Паша пришел к сербам, когда они осаждали Белград. Янычары, увидев, что имеют дело с султаном, сдались. "Теперь ваше дело кончено, цель ваша достигнута,-- сказал паша сербам: -- расходитесь же по домам". Сербы поняли, в чем дело, и, конечно, не разошлись,-- ведь им нужно же было достичь обеспечения себя от возобновления прежних неистовств со стороны янычар,-- они видели уж однажды, как изгнанные из Белграда янычары воротились и начали свирепствовать над ними необузданнее, нежели когда-нибудь. Притом же и дело очищения Сербии от янычар было еще не кончено: в разных крепостях они еще держались, да и белградская цитадель оставалась в руках Гушанц-Али, предводителя кирджалиев (отставные турецкие солдаты, отчасти нанимавшиеся в службу к пашам, отчасти промышлявшие грабежом), союзника янычар, удержавшего за собою власть наружною покорностью паше.
Надобно было сербам принять меры к обеспечению себя. Они знали, что мусульмане не считают себя обязанными соблюдать обещания, сделанные христианам, и нарушат все свои обязательства, если эти обязательства не будут поставлены под охранение сильной христианской державы. Австрия всегда возвращала туркам области, отнятые у них во время войны,-- на нее они не надеялись и решились просить покровительства у России, которая недавно (1802) вытребовала гарантии для Молдавии и Валахии. В августе 1804 отправились сербские депутаты в Петербург и (в феврале 1805) воротились с благоприятным ответом: русский двор советовал им просить себе льгот у султана и обещал свое заступничество по этому делу в Константинополе.
Сербы отправили в Константинополь послов с просьбою позволить им самим, без всяких турецких войск, содержать гарнизон во всех крепостях Сербской земли, а с тем вместе положили немедленно выгнать янычар из тех крепостей, в которых они еще держались.