Организация лионской шелковой промышленности была в 1831 году почти такова же, как теперь. Она занимала от 30 до 40 000 подмастерьев (ouvriers compagnons), которые жили со дня на день, не имея ни денег, ни кредита, ни постоянных квартир. Выше их находился класс хозяев, или мастеров (chefs d'atelier) {Кустари, владельцы ткацких светелок. -- Ред. }, число которых простиралось от 8 до 10 тысяч. У каждого хозяина было четыре или пять станков, и работавшие за ними подмастерья отдавали за станок хозяину половину платы, которую получали от фабриканта за работу. Фабриканты, числом до 800 человек, составлявшие третий класс, занимали средину между мастерами и так называемыми комиссионерами, от которых сами получали заказы и шелк. Таким образом, было четыре разряда, из которых каждый тяготел над следующим. Комиссионеры давили собою фабрикантов, фабриканты -- мастеров, и стесненные мастера не могли не давить подмастерьев; такое отношение производило глухую ненависть каждого низшего разряда против того, который тяготел над ним. Пока промышленность шла без остановки, дело ограничивалось глухим ропотом. Но еще до июльского переворота лионская фабрикация стала впадать в затруднительное положение. Производство шелковых материй развилось в Цюрихе, в Базеле, в Берне, в Кёльне; Англия также начала сама производить у себя шелковые товары, которые прежде брала из Лиона. Кроме иностранного соперничества, уменьшавшего сбыт, явилось другое обстоятельство, тяжелое Для работников. С 1824 года число фабрикантов стало сильно увеличиваться; от этого усилилось между ними соперничество. Следствием всего было, разумеется, понижение заработной платы. Вместо прежних 4 или 6 франков в день, хорошие работники стали получать только по 2 франка, по 2 франка без четверти, по 1 франку с четвертью. Понижение шло постепенно, и в ноябре 1831 года работник, ткавший гладкие материи, получал уже только 90 сантимов (20 коп. сер.), работая 18 часов в сутки. Нищета подмастерьев дошла до крайности. Сами мастера впали в жестокую нужду: понижение заработной платы не оставляло им средств платить за наем мастерской по возвысившимся ценам квартир. Жалобы были общие. Подмастерья и мастера сблизились между собою в общей беде.
Лионским префектом был человек, умевший обращаться с народом, Бувье-Дюмолар: он видел, что придется или употреблять крутые меры против мастеровых, или помочь их нужде, и решился помочь. Но его власть была слаба. Муниципальный совет вообще враждовал против префекта, а генерал Роге, командовавший войсками в Лионе, был личным врагом префекта. Роге, храбрый солдат, не понимал ничего, кроме военного ремесла, и считал жалобы рабочего населения просто следствием мятежного духа. 11 октября 1831 года промышленный посреднический совет (conseil des prud'hommes), члены которого выбирались из мастеровых и фабрикантов с тем, что число членов от фабрикантов было одним больше числа членов от мастеровых, принял решение следующего содержания: "Принимая в соображение общеизвестный факт, что многие фабриканты действительно платят за тканье слишком мало, признается полезным определить тариф наименьших цен работы". Посреднический совет занялся этим вопросом по приглашению генерала Роге; префект, несмотря на свою вражду с генералом, решился действовать в пользу этого постановления и 15 октября собрал на совещание членов Лионской торговой палаты, меров города Лиона и его предместий. На этом совещании было положено, чтобы тариф наименьшей платы был постановлен по соглашению между 22 работниками, из которых 12 были уже выбраны своими товарищами, и 22 фабрикантами по выбору торговой палаты. Фабриканты остались недовольны таким решением, но работники почли его благодеянием. 21 октября собрались 22 фабриканта, выбранные торговой палатой, и 12 депутатов от мастеровых. Но фабриканты сказали, что, будучи назначены не своими товарищами, а торговой) палатою, они не могут составлять положений, обязательных для всех фабрикантов; им был дан срок, чтобы получить полномочие от сословия, фабрикантов, а работники в эти дни должны были выбрать остальных десять депутатов в дополнение к прежним двенадцати. Но между тем кризис становился сильнее. Каждый вечер на площадях собирались толпы работников, рассуждая о жестокости промедления при трудности их обстоятельств. 25 октября было назначено днем заседание комиссии для окончательного установления тарифа. В десять часов утра улицы Лиона представляли замечательное зрелище. Десятки тысяч рабочих в стройном порядке молча сходили с высот предместья Красного Креста, которое населено ими, и шли по городу к префектуре ждать решения своей судьбы. Они стояли смирно и молча. У них не было ни оружия, ни палок; только начальники отрядов имели небольшие палочки, означавшие их власть, и трехцветное знамя развевалось над мирною толпою. Демонстрация имела спокойный характер, но Бувье-Дюмолар хотел отстранить всякий повод к клевете. Он вышел в мундире к работникам, сказал им, что дурно будет, если их присутствие станут выставлять понуждением при составлении тарифа, и поэтому пусть они разойдутся: тогда он откроет заседание комиссии. С криками "ура профекту!" бедняки тихо и в порядке воротились домой. По их удалении, началось заседание комиссии. Депутаты работников выказали такую умеренность, что в некоторых работах согласились даже на понижение прежних цен. Тариф был составлен, подписан депутатами обеих сторон; комиссия поручила промышленному посредническому совету наблюдать за его исполнением и назначила известный день в неделю для занятий этим предметом; работники были в восторге. Предместье Красного Креста вечером было иллюминовано, танцы и пение в нем продолжались до глубокой ночи. Работники так были расположены довольствоваться своим первым успехом, что их депутаты хотели сложить свое звание. Но префект просил их остаться официальными лицами, надеясь иметь в них полезных помощников для поддержания порядка. Некоторые из фабрикантов были также довольны введением тарифа: они понимали, что он защищает большинство самих фабрикантов от угнетения капиталами нескольких сильных спекулянтов. Но большинство фабрикантов было раздражено. Они называли тариф несносным тиранством. 10 ноября 400 человек из них собрались и подписали протест против тарифа: "Работники требуют чрезмерно большой платы, потому что создали себе прихотливые потребности", говорили они в этом документе. Бувье-Дюмолар, запуганный их угрозами, 17 ноября прочел посредническому совету бумагу, которой объявлял ему, что тариф не имеет обязательной силы, а служит только основанием для частных сделок между фабрикантом и работником. В Лион пришел слух, что министр торговли не одобряет действий префекта. Генерал Роге говорил, что надобно принять крутые меры, чтобы работникам нельзя было возобновить манифестаций, подобных манифестации 25 октября. Он держал солдат в готовности к вооруженному действию и удвоил караулы, присоединив к солдатам национальных гвардейцев первого Лионского легиона, состоявшего из фабрикантов. Тариф перестал исполняться многими фабрикантами, посреднический совет перестал наблюдать за его охранением. Доведенные до прежней крайности, несчастные работники решились отказаться на неделю от работы и возобновить мирные манифестации, условившись громко выражать свою признательность при встрече на улицах с теми фабрикантами, которые выказывали к ним доброжелательство. Но именно умеренность работников усиливала раздражение их врагов, приобретавших более самоуверенности. Один фабрикант показывал работникам пистолеты, приготовленные у него на столе; другой сказал: "Если у них нет хлеба в животе, мы набьем его штыками".
20 ноября был смотр национальной гвардии. Зажиточные гвардейцы явились на него в мундирах новой формы; люди нуждавшиеся, то есть хозяева мастерских, оставались в мундирах старого покроя. Над ними стали смеяться фабриканты, щеголявшие новыми мундирами. Ответом на насмешки служили угрозы. Вечером в городе было некоторое беспокойство за следующий день. Префект в сопровождении мера и начальников национальной гвардии хотел отправиться к Роге, чтобы условиться с ним о мерах для охранения порядка. Комендант по вражде к нему не захотел его принять. Бувье-Дюмолар сделал распоряжение, чтобы национальная гвардия собралась в 7 часов утра. Эти распоряжения не были исполнены, и на уведомления о них Роге отвечал презрительной запиской, в которой говорил, что префекту незачем хлопотать о сохранении порядка, потому что он, комендант войск, сам займется этим: а сам он между тем был болен и не знал хорошенько местности Лиона.
Лион расположен на узком мысе между Роною с востока и Соною с запада. Предместье Красного Креста лежит на север от Лиона, на возвышенности, господствующей над городом. Между этим предместьем и городом находится терраса, возвышающаяся над самым предместьем; по ее отлогости идут в город две главные дороги; та из них, которая налево, называется Косо-горною (Grand'Côte).
В понедельник 21 ноября, в восьмом часу утра, 300 или 400 человек шелковых работников собрались в предместьи Красного Креста; с ними был их синдик. Они хотели ходить по мастерским, чтобы приглашать к прекращению работы до восстановления тарифа. Вдруг явился отряд человек из 60-ти национальных гвардейцев; офицер скомандовал: "Друзья, надобно разогнать эту сволочь!" Они бросились со штыками на работников. Работники окружили их, обезоружили и прогнали. Толпы стали увеличиваться, но в них еще не было мятежных мыслей. Они только хотели возобновить свою мирную манифестацию 25 октября и пошли в город по Косогорной дороге, по четыре человека в ряд, держась за руки. Гренадеры 1-го легиона, состоявшего из фабрикантов, пошли навстречу им из города. На средине дороги между городом и предместьем они встретились с работниками, приложились, дали залп, и восьмеро из работников упали, тяжело раненные. Остальные в беспорядке бросились назад в свое предместье с криками отчаяния. В минуту все предместье Красного Креста взволновалось: изо всех домов посыпались люди, вооруженные палками, лопатами, кольями, вилами. У некоторых были ружья. Всюду раздавались крики: "К оружию! бьют наших братьев!" По улицам стали подниматься баррикады; женщины и дети помогали строить их. Работники захватили две пушки национальной гвардии предместья Красного Креста и двинулись на Лион; впереди шли барабанщики, над ними развевалось черное знамя, знамя пролетариата 24, на этом знамени был девиз: "Жить работою или умереть в бою" (vivre en travaillant ou mourir en combattant). Был 11-й час в конце.
В городе между тем Роге мешал префекту. Он велел принести себя в ратушу, где был уже Бувье-Дюмолар. Префект требовал, чтобы он велел раздать патроны. -- "Не от вас мне получать приказания, я знаю сам, что делать", -- отвечал комендант. В половине 12-го патроны были, наконец, розданы; префект с генералом Ордонно повели колонну линейных войск и национальной гвардии по Косогорной дороге. На верхнем пункте ее уже стояла баррикада. Подъем тут очень крут и с обеих сторон тянутся дома, в которых во всех живут работники. Град черепиц, камней и пуль посыпался на колонну, когда она стала подниматься к баррикаде. Префект был ранен камнем, многие вокруг него упали, колонна отступила. Два офицера национальной гвардии Красного Креста, соединившейся с работниками, вышли вперед, прося префекта быть парламентером. Он пошел за ними в предместье, вошел на балкон, чтобы говорить народу, волновавшемуся под окнами. По временам его слова прерывались отчаянными криками: "Работы или смерти!" Неприязненные действия казались прекратившимися, как вдруг в трех разных местах послышались ружейные залпы и пушечные выстрелы. "Предательство! мстить!" -- закричали работники и бросились на префекта, сорвали с него шпагу, повели его, подняв сабли над его головою, в другой дом и оставили там под караулом. Генерал Ордонно также был схвачен и приведен в квартиру работника Бернара, который защитил его.
Между тем в городе били тревогу, собирались войска и национальная гвардия. Эскадрон драгун с батареею артиллерии национальной гвардии прошел до предместья Красного Креста по правой, Кармелитской дороге, ведя жаркую перестрелку, потому что эта дорога также опоясана домами, в которых живут работники. В предместьи он, поддержанный батальоном национальной гвардии, упорно бился; земля была покрыта мертвыми и ранеными, когда принесена была записка от генерала Ордонно, приказывавшая войску и гвардии отступить. Они повиновались, не зная, что Ордонно в плену.
Вооруженные работники требовали у префекта, чтобы он подписал приказ выдать им 40 000 патронов и 500 картечных зарядов. Он не соглашался, и многие грозили ему; но большинство, и в том числе Лакомб, один из мастеровых, предводительствовавших восстанием, выказывали Бувье-Дюмолару свою привязанность, даже предлагали, чтобы он, переодевшись, ушел из плена. Уйти тайным образом префект не согласился, но вечером вышел к толпам инсургентов и сказал: "Послушайте: если вы хотя минуту могли думать, что я изменял вашим интересам, оставьте меня заложником; но если вам не за что упрекнуть меня, пустите меня воротиться к управлению делами, и вы увидите, что я неизменно буду поступать, как добрый отец". Работники начали спорить между собою, отпускать ли его; но в восьмом часу вечера, наконец, отпустили. Когда он проходил по улицам предместья, наполненным инсургентами, некоторые роптали, но ропот покрывался криками "ура префекту, ура отцу рабочих!" Ночью был отпущен и генерал Ордонно {Пропущены пошлые рассуждения Луи Блана. -- Ред. }.
В Лионе находилось до 3000 войска; Роге призвал еще один полк, который пришел ночью. Поутру (22 ноября) он послал отряд на предместье Красного Креста, но работники окружили солдат и заставили их положить оружие; обе дороги, ведущие в город, были во власти инсургентов, и тысячи людей, вооруженных чем попало, двинулись на город. Битва на лионских улицах продолжалась целый день. Постепенно почти вся лионская национальная гвардия перешла на сторону инсургентов: только отряды, состоявшие из фабрикантов, до конца остались заодно с войском. Фабриканты стреляли по инсургентам из окон, Роге истреблял их картечью -- все было напрасно. Работники отбивали одну позицию за другою, брали в плен один отряд за другим. К ночи они владели всем городом, кроме окрестностей ратуши, куда отступили войска. Роге увидел невозможность продолжать сопротивление и ночью вывел войска за город, оставив префекта в Лионе хлопотать о восстановлении порядка мирными средствами.
Бувье-Дюмолар пригласил к себе Лакомба и других работников, имевших влияние на товарищей. Они признали его власть, объявили, что не имеют ничего против правительства, что хотели только спасти себя от истребления. Они подписали прокламацию, составленную в этом смысле (23 ноября), и обыкновенное городское начальство было восстановлено самими инсургентами. Работники не делали никаких жестокостей во время боя, сохраняли дисциплину, поступали с пленными солдатами и фабрикантами ласково и предупредительно, а немедленно по прекращении битвы восстановилась в городе полная безопасность. Ни о чем, подобном грабежу или воровству, не могли говорить и самые ожесточенные противники работников. Когда какие-то два плута вздумали было воровать во время битвы, работники, поймав их, приговорили своим судом к смерти и расстреляли. Они охраняли жизнь и собственность самых враждебных им фабрикантов, как охраняла бы самая заботливая администрация.