Так прошло полторы недели. Наконец 3 декабря, около 12 часов, явилась прокламация, объявлявшая, что в Лион прибыли принц Орлеанский, старший сын короля, и маршал Сульт, военный министр. Они вступили в город, предводительствуя сильным войском, которое шло боевыми колоннами, с заряженными ружьями, с пушками при зажженных фитилях.
Маршал Сульт немедленно принял меры, каких и следовало ожидать. У работников было отобрано оружие; национальная гвардия Лиона и предместья Красного Креста была распущена. Лион и предместье, наводненные 20 000-ным войском, были объявлены в осадном положении; предместье Красного Креста стали окружать фортами с многочисленными батареями. Множество работников было арестовано.
Теперь, разумеется, не стало надобности сохранять тариф, поддержание которого было единственною целью инсургентов и единственным их требованием после победы. Бувье-Дюмолар за "неблагоразумные действия" был отставлен от должности; он был болен, но маршал Сульт приказал ему выехать из города, хотя бы за два льё, если не может ехать дальше до выздоровления. Бувье-Дюмолар был изгнан как негодяй и злодей из Лиона, который спас для правительства; он был вывезен из города больной, в суровую зимнюю погоду, оставляя в тревоге многочисленное свое семейство, состоявшее из 82-летней матери и маленьких дочерей.
Странное впечатление произведено было на Францию лионским восстанием. Непонятно казалось оно, и потому сначала наполнило умы тревогою. Лионские работники поднялись не за Генриха V, не за Наполеона II, не для провозглашения республики, -- зачем же они восстали, чего хотят? -- Чего-то чуждого понятиям всех порядочных людей, даже самых увлеченных крайними республиканскими понятиями. "Жить работою или умереть в бою" -- это девиз, чуждый всем партиям: что же будет такое? Могут ли все партии считать безопасным для себя этот класс, или все должны соединиться против него?
Но забота эта была новая, непривычная для тогдашнего поколения, уже забывшего о Бабёфе 25. Палата депутатов одобрила строгие меры правительства, газеты не видели в лионском восстании отношения к своей полемике о политических формах, общественное внимание тотчас же было поглощено другими делами, и вопрос, поднятый в Лионе людьми, не участвующими в политической жизни, скоро был забыт.
II
V. Королевский бюджет. -- VI. Вандейское восстание и плен герцогини Беррийской. -- VII. Похороны Ламарка и восстание 5--6 июня.
Рассказ о событиях июльской монархии нам приходилось начать странною историею завещания и смерти герцога Конде, бросавшею самый невыгодный оттенок на характер человека, которому поручена была судьба государства. Вторую статью нам опять приходится начать рассказом о происках, имевших такой же характер, производивших на французское общество такое же впечатление. Одним из главных дел новой палаты депутатов было определение бюджета для короля. Едва приняв власть, Луи-Филиип стал хлопотать о том, чтобы избежать исполнения скромных обещаний, какие делал во время июльского переворота для привлечения к себе энтузиастов, подобно Лафайету мечтавших о республиканской простоте при монархическом устройстве. Он говорил тогда о чрезмерности расходов на придворный штат при Бурбонах и восклицал: "6 000 000 франков -- вот самое большое, что может понадобиться королю-гражданину!". Но как только объявлен был он королем, он стал вести придворные расходы на сумму втрое большую. Очень может быть, что он был прав, находя нужным для сохраненной французами формы правления такую обстановку; но публика, по обыкновенной своей непоследовательности, не хотела знать о существенных условиях формы, которую поддерживала, а твердила только о несоразмерности новых требований с прежними обещаниями. Составлен был проект королевского бюджета в 20 миллионов франков; умеренный либерализм поступил и тут по своей обычной системе поднимать великий шум из-за пустяков. Дело было еще при министерстве Лафита. Он, увидев проект, составленный придворными, выразил изумление громадности цифры: по его мнению, было бы достаточно 18 миллионов. Стоило ли спорить из-за такой мелкой разницы? 18 или 20 миллионов, ведь это было бы почти все равно и для Луи-Филиппа, и для государственных расходов. Но Луи-Филипп не соглашался сбавить десяти процентов из своей цифры. Лафит находил, что очень важна будет экономия на 2 миллиона из 20, что характер придворной обстановки сильно переменится от такого сокращения. Назначена была комиссия из членов палаты депутатов для рассмотрения проекта. Палата, еще бывшая под впечатлением июльских обещаний, подобно Лафиту, пришла в ужас, узнав цифру: вероятно, ей казалось, что было бы довольно не 20, а тоже 18 или 18 с половиною или 17 с половиною миллионов. Впечатление, произведенное проектом, было очень сильно и дурно. Луи-Филипп нашел нужным отложить вопрос, и путь к отступлению был выбран им точно такой же, как всегда: хитрость до того тонкая, что, удовлетворяя форме, никак не могла скрыть сущности дела. Он прибег к преданности Лафита. Условились, чтобы он написал к Лафиту письмо, в котором жаловался бы на опрометчивое усердие придворных и говорил бы, что никогда не давал своего одобрения цифре, ими выведенной. Это письмо должно было иметь характер секретного; но Лафит по неосторожности должен был прочесть его перед членами комиссии, и, благодаря опрометчивому нарушению тайны, комиссия получала и передавала палате, а палата публике -- все это по секрету -- неопровержимое доказательство бескорыстия Луи-Филиппа, бескорыстия, которое коварно насилуется безрассудными придворными. Все сделалось по условию, и вопрос о королевском бюджете был отложен до благоприятнейших обстоятельств.
Время возобновить его пришло, когда пал Лафит и с образованием министерства Казимира Перье власть исключительно перешла в руки безусловных консерваторов. Новая палата уже не помнила июльского обещания о 6 миллионах и твердила только о надобности дать королю приличную обстановку. И тут опять способ действия был выбран самый тонкий: в проекте королевского бюджета министры не выставляли цифр, а только конфиденциальным образом убеждали разных членов палаты депутатов назначить 18 с половиною миллионов из (государственного казначейства. Велика или мала была эта цифра, нужны или нет были прибавки к ней, но сделали еще новую ошибку из желания не говорить о 20 с лишком миллионах. Если нужно давать людям неприятный сюрприз, всего расчетливее бывает давать его одним приемом в одной пилюле, а не дробить на несколько разных сюрпризов. По расчету слишком тонкому не было соблюдено Noто условие, требуемое грубостью вкуса публики. Сначала сообщили ей об 18 с половиною миллионах чистых денег из общих доходов государства, потом стали обнаруживать требования на разные прибавки под разными названиями. Оказалось, что кроме 18 с половиною миллионов двор требует в личное распоряжение короля множество разных поместий и лесов, доход с которых простирается до 4 миллионов; кроме того, стали говорить о сохранении удельного содержания. До вступления своего на престол Луи-Филипп, как принц крови, пользовался удельным содержанием в два с половиною миллиона, данным ему щедростью Карла X. По здравому смыслу, да и по положительным законам Франции, это удельное содержание должно было уничтожиться со вступлением на престол лица, пользовавшегося им по титулу простого принца. Напротив, теперь требовали, чтобы удельное содержание было оставлено за Луи-Филиппом независимо от королевского бюджета. Всеми этими требованиями напомнилось публике неблаговидное распоряжение, сделанное Луи-Филиппом при самом вступлении на престол. По основным законам французской монархии личное имущество фамилии, вступающей на престол, сливается с государственным имуществом. Луи-Филипп поступил иначе: 6 августа 1830 года, накануне дня, назначенного для (провозглашения его королем, он дарственною записью уступил своим детям громадное свое богатство, которое на другой день должно было бы стать государственным имуществом. Это старое дело припомнилось теперь.
Самые статьи основного или собственно так называемого королевского бюджета (lisle civile) были составлены с натяжками явно несообразными. Так, например, на содержание придворной церкви было назначено в десять раз больше, чем при набожном Карле X, а Луи-Филипп не был усердным католиком. На лекарства (было назначено 80 000 франков, и публика говорила, что расслабленный подагрик Людовик XVIII употреблял микстур и припарок на сумму гораздо меньшую, чем думает употреблять Луи-Филипп, пользующийся, по милости небесной, превосходным здоровьем. Под статьею "личные удовольствия" (menus-plaisirs) было выставлено 4 268 000 франков; этот термин понимался во Франции как расход на содержание фавориток, и забавно было назначение такой огромной суммы для Луи-Филиппа, нравы которого были строги и семейное счастье которого было всем известно. На содержание каждой лошади было назначено по 5 000 франков, а лошадей этих полагалось 300. Луи-Филипп не блистал экипажами и упряжью: зачем же ему 300 лошадей и чем кормить их, чтобы фураж каждой стоил 5 000 франков?