Насмешкам не было конца. Особенною язвительностью отличались памфлеты Кормнена. Они доказывали, что даже при Карле X тратилось всего только 11 200 000 франков на те статьи расходов, которые теперь доводились до 18 с половиною миллионов. Прения в палате депутатов были продолжительны. Луи-Филипп достиг успеха; ему было дано все, чего он требовал, но нравственное достоинство его страшно потерпело: всем казалось, что он взошел на престол лишь затем, чтобы собирать себе деньги, принял звание короля по расчетам, какими руководится человек, берущий на аренду завод или поместье.
К довершению эффекта, в это же время возобновилось дело о завещании и смерти герцога Конде. Мы оставили его в том положении, что законные наследники, принцы Роганы, собирали материалы для начатия процесса против завещания, передавшего фамильные богатства одному из сыновей Луи-Филиппа и баронессе де-Фёшер. Наконец материалы были собраны теперь, и процесс начался. Речи адвокатов фамилии Роган были убийственны для Луи-Филиппа; все обстоятельства, изложенные нами в первой статье, были выставлены на вид с беспощадным хмастерством. Были разоблачены все интриги, происходившие между баронессою и Луи-Филиппом, все нравственные мучения, каким подвергали жалкого старика, чтобы выманить у него богатство, и вся двусмысленность его смерти. Адвокаты баронессы и герцога Омальского могли отвечать только юридическими тонкостями, показывавшими недостаточность обвинений для судебного признания насильственной смерти герцога и недействительности его завещания. Но публика осталась при мнении, что если принцы Роганы не имеют полных юридических доказательств, то сущность дела была именно такова, как они говорят.
В ответ на намеки легитимистских и республиканских газет о жадности, придворные газеты вздумали отвечать указанием на молодость Луи-Филиппа, на то, что он сражался под знаменами Дюмурье 26. Для газет противных партий это послужило предлогом разобрать всю прошедшую жизнь Луи-Филиппа, доказать, что он с первой молодости был интригантом: тут припомнилось, как он при помощи Дюмурье хотел овладеть французским престолом, как тогда раскрылись его сношения с австрийцами, как потом он завел интриги в Испании и был постыдно удален оттуда Веллингтоном, как интриговал для получения французского престола в 1814 и 1815 годах.
Волнение общества поддерживалось всеми этими неблаговидными историями, и раздражение противников нового правительства усиливалось строгостями, которыми хотел принудить их к молчанию Казимир Перье. Он беспрестанно арестовывал журналистов, заводил процессы против газет, подвергал полицейским насилиям и судебному преследованию разные кружки недовольных, обвиняемых в составлении заговора. [Очень часто преследования удавались, но иногда правительство терпело поражение, а в подобных вещах одна неудача важнее сотни побед. Преследования делаются с той целью, чтобы доказать силу и твердость, и если хотя раз, хоть на шаг приходится отступить, этим уже обнаруживается слабость, и противники торжествуют. Не говорим уже о том, что борьба ведется собственно не для противников, а для произведения известного впечатления на публику, а впечатление от нее всегда, даже при наилучшем успехе дела, бывает совершенно противно ожиданию преследователей: если бы правительство действительно было сильно и прочно, думает публика, оно не стало бы заботиться, беспокоиться, хлопотать из-за таких мелочей, как журнальная статья или какая-нибудь выходка нескольких энтузиастов. Самые победы Казимира Перье над газетами и мнимыми заговорщиками подтверждали общество в том предположении, что правительство слабо, а еще безрассудней становилось преследование тем, что вело к частым неудачам. Один из случаев, наделавших большого шума, произвела храбрость одного человека, доказавшего, что министерство со всеми своими палатами и армиями боится принять вызов одинокого противника, если он решился рисковать всем.
Главою республиканской партии в журналистике был тогда Арман Каррель, служивший некогда офицером и перед лицом своего войска сломавший свою шпагу с требованием отставки, когда экспедиция, посылаемая для восстановления власти Фердинанда VII Людовикам XVIII (в 1823 году), пришла на испанскую границу. Это был человек, глубоко презиравший своих противников, не находя в них нравственного мужества. Он имел громадное влияние на свою партию, и если республиканцы не наделали ib первое время июльской монархии сильных восстаний, то правительство сохранением спокойствия на парижских улицах всего больше было обязано Каррелю, который слишком мало надеялся на недисциплинированные массы и останавливал своих друзей, доказывая им, что без войска и против войска они ничего не могут сделать. Не видя силы в простолюдинах, он тем тверже уверен 'был в своей. Во время полемики о процессе принцев Роган против баронессы Фёшер и герцога Омальского, когда Казимир Перье арестовал особенно много журналистов за статьи против Луи-Филиппа, Арман Каррель вздумал один положить конец этому насилию. Он напечатал самую резкую статью, в которой доказывал между прочим, что если за другие подобные статьи арестовали журналистов, то это делалось в противность закону {Французские законы допускают арестование без предварительного суда, одной полицейской и административной властью, только в так называемом случае "явных улик преступления", "flagrant délit". Арман Каррель доказывал, что подобных случаев не может быть в деле журналистики, потому что преступность самого факта может быть признана только по решению суда.} и допускалось только робостью преследуемых. "Преступно было бы нам, -- говорил он, -- терпеть это, и пусть министерство знает, что один мужественный человек, опираясь на закон, может с надеждой на успех поставить свою жизнь против жизни не только семи или восьми министров, но и против всех, имеющих безрассудство повиноваться им. Когда изменнически убивают человека из-за угла в уличном волнении, это неважно, но важна была бы смерть честного человека, который был бы убит в своей комнате сбиррами господина Перье, противясь им во имя закона; его кровь потребовала бы мщения. Пусть министерство отважится играть на эту карту, и, быть может, оно не выиграет. Журналисты не могут быть подвергаемы арестованию без суда, и каждый писатель, сознающий свое гражданское достоинство, противопоставит закон беззаконию, силу силе. Это -- обязанность, и пусть будет, что будет!"
В противность обычаю журналистики Арман Каррель подписал свое имя под этой статьей и положил на своем рабочем столе пистолеты. Казимир Перье не отважился послать полицию арестовать его. Одного такого эпизода было бы достаточно, чтобы лишить министерство всех плодов удачи в других преследованиях.] Но часто выказывались в этих преследованиях обстоятельства, еще сильнее подрывавшие уважение к правительству. Мы упомянем только об одной из таких историй.
4 января 1832 года, в пять часов вечера, послышался набат на колокольне парижской церкви Notre-Dame {Собор Парижской богоматери.-- Ред. }. Сторож бросился на колокольню, но был встречен сверху лестницы криками и пистолетными выстрелами. Он побежал донести полиции об этом странном происшествии, и были присланы солдаты. Колокольня была обыскана; на ней нашли шесть человек молодых простолюдинов. Один из них был еще почти ребенок, плакал, уверял в своей невинности, обещал открыть все. Пока его допрашивали, показался огонь на северной башне церкви. Пожар успели потушить. Плачущий юноша говорил, что на колокольне был еще седьмой человек. Долго не могли найти этого седьмого. И на башне вспыхнул опять огонь. Пожар погасили во второй (раз и продолжали обыск. Вдруг сам вышел из какого-то темного угла человек и закричал, что сдается. Когда его спросили об его звании, он отвечал: "бунтовщик". Сам по себе случай был ничтожный, и странные люди, без всяких приготовлений думавшие произвести восстание звоном в колокол, никому непонятным, конечно, не были опасными противниками. Но следствием об них раскрылись вещи гораздо худшие самого их безрассудства. Оказалось, что полиция была за несколько дней предуведомлена об их замысле. Открылось даже, что начальник городской полиции Карлье, получивший такую знаменитость во время реакции, после 1848 года, когда сделали его префектом полиции, сам сказал сторожу, чтобы он не запирал дверей на колокольню. Полицейские, ловившие мятежников, наперед говорили, в каком месте лестницы найдут они баррикаду; когда арестовали последнего из них, полицейский сержант стал нюхать его ладони, не намочены ли они спиртом: полиция знала даже о том, что заговорщики хотят взять с собой бутылку спирта, которая действительно и нашлась. Наконец описание происшествия было послано в "Times" из Парижа 3 января, накануне самого происшествия. Все эти вещи были раскрыты следствием; а когда начался суд, то адвокат арестованных доказал, что они были возбуждены к безрассудной попытке полицейским агентом Перно, освобожденным каторжником, доносившим начальству о всем ходе устраиваемого им заговора. Казимир Перье уверял, что ему оставалась неизвестна эта темная проделка; но правительство все-таки оставалось нравственно виновно в том, что его собственная полиция устроивает заговоры для доставления ему случаев устрашать строгостями недовольных. Большая часть обвиненных были оправданы присяжными, только трое были приговорены к легкому наказанию, и то не за участие в заговоре, а лишь за то, что не донесли о проделках Перно.
Человеку, имеющему высокие понятия о назначении правительства, должно казаться удивительным, что он читает в этих статьях вое только рассказы о разных темных происках, имевших целью денежные выгоды Луи-Филиппа, и об усилиях к подавлению разных вспышек. Но действительно только этими вещами почти постоянно и ограничивалась деятельность нового правительства. Не производя никаких важных реформ, оно оставляло в разных слоях общества все прежние причины к недовольству положением дел. Общественное устройство оставалось в том же виде, как при Бурбонах, и те классы, которые произвели июльский переворот, по недовольству не самими Бурбонами, а порядком дел, державшимся при Бурбонах, постепенно проникались такою же враждою и против Луи-Филиппа, опять-таки, не по каким-нибудь политическим убеждениям, несовместным с властью Луи-Филиппа, а просто потому, что она поддерживала тяжелый для них прежний порядок дел. Вид этого бессилия июльской монархии сделать что-нибудь в пользу простолюдинов постепенно приводил все большее число демократов к мысли, что монархическая форма во Франции несовместна с народными потребностями; таким образом, само (правительство было причиною усиления республиканской партии и успеха, какой постепенно приобретала ее пропаганда между парижскими простолюдинами. С другой стороны, приверженцы Бурбонов справедливо находили, что Орлеанская династия не имеет причины существовать, если ничем важным не отличается от прежней династии: нация, не находя разницы между Бурбонами и их младшей ветвью, Орлеанским домом, должна, думали легитимисты, отдать предпочтение прежней династии. Будучи поставлено 'между этими двумя движениями, назад к Бурбонам и вперед к (республике, не имея самобытной опоры в чувствах массы, июльское правительство, поставившее задачей себе стоять и держать общественные учреждения в прежнем виде, тратило все свои силы исключительно на то, чтобы удержаться. Оно оправдывало свою апатию в деле общественного прогресса необходимостью сосредоточивать все свои мысли, вое свои силы на свою защиту от опасностей и не хотело понять, что опасности для него возникали именно только из его апатии к прогрессу и исчезли бы при появлении 1в нем заботливости о реформах, полезных для общества. Мы не хотим решать, были ли в самой форме правительства, сохраненной июльским переворотом, какие-нибудь причины невозможности принять прогрессивное направление; бонапартисты и республиканцы утверждали это, доказывая, что дать Франции необходимые реформы может, по мнению одних, только военное самовластие, по мнению других -- только республика. Но была или нет в самой форме правления, установленной конституцией) 1814 года и сохраненной конституцией 1830 года, несообразность с потребностями французской нации, во всяком случае, даже при наилучших правительственных формах, нельзя было произойти ничему хорошему при характере Луи-Филиппа, имевшего много прекрасных качеств ума и души, но не имевшего одного: честной способности забывать свои денежные расчеты и хитрые интриги для национальных потребностей. Его характер не внушал ни уважения, ни доверия; нравственная власть правительства над умами падала от этого, и враждебные ему партии, видя неудовлетворенность народных нужд, рассчитывали легко низвергнуть Орлеанскую династию. Еще ib 1830 и 1831 годах были, как мы упоминали, небольшие вспышки республиканских движений и легитимистских демонстраций. В 1832 году те и другие приняли размер более значительный.
Мы начнем с волнения, поднятого легитимистами на западе Франции.
По удалении любимцев Карла X вслед за Бурбонами в Англию, легитимисты остались без энергических предводителей в Париже. Правда, они имели на своей стороне две великие знаменитости, Шатобриана и Беррье, но оба сообщали только блеск своей партии, а вести ее на битву не были способны 27. Великий поэт и благороднейший человек по мнению французов, а по нашему мнению несносный ритор, все хорошие качества которого портились неимоверной раздутостью тщеславия, Шатобриан мог своими кудрявыми произведениями и речами восхищать людей, любящих высокопарность, но к практическому делу никогда и ни в чем не был способен, -- это видели даже люди, приходившие в восторг от его гения, который действительно был у него на одно только жеманство. Он хандрил и рассуждал о падении своего века, который пал в его мнении собственно потому, что не признал в нем великого государственного человека, равного Наполеону, -- стать в параллель с Наполеоном было задушевною его мечтою, как показывает каждая страница его "Замогильных записок". Хандрил он потому, что это придавало челу его очень эффектную печать "высокой и глубокой скорби". Он чуждался всех, чтобы производить на публику более эффекта своим трагическим одиночеством: ему хотелось навести людей на мысль, что он -- изгнанник на умственном острове Св. Елены. Беррье, напротив, был человек действительно огромного ума и таланта. Красноречие его было увлекательно, личность его очаровательна. Но он был плебей по происхождению, и легитимизм управлял только его мыслями, а не сердцем, он сам не верил в будущность аристократической монархии Бурбонов. Его привлекло в лагерь легитимистов особенно то, что аристократические салоны очень изящны, манеры аристократов очень грациозны и любезны, нигде нельзя так хорошо провести вечер, наслушаться стольких и таких милых комплиментов, найти для себя столько лести, не шокирующей тонкого вкуса. Он был артист и любитель высокого комфорта; своею завидною обстановкою он не хотел жертвовать: как ему было рисковать головою или свободою, когда адвокатство доставляло красноречивому оратору такие доходы, то есть такой комфорт, и притом рисковать без глубокой преданности дому легитимистов? Чтобы поднялось легитимистское восстание, управление партией должно было перейти в другие руки. Шатобриан, Беррье и другие важнейшие легитимисты, остававшиеся во Франции, говорили, что надобно ждать, терпеть, пока через долгое время июльское правительство падет само собою.