Аристократическая молодежь не хотела ждать; этим изящным рыцарям грубая толпа колола глаза насмешливыми вопросами о том, что делали они в июльские дни, когда им следовало бы умереть за своего аристократического короля и когда ни один из них не стал защищать династию, погибавшую за аристократов. Они горели нетерпением доказать, что сохранили храбрость, привилегию на которую присвоивали дворянству, по примеру своих предков. Тою же ревностью к подготовлению восстания были проникнуты дамы аристократического круга, праздность которых радовалась развлечению, имевшему романический вид с своими воображаемыми опасностями, в сущности безвредными для них (кто же стал бы казнить дам за бунт?) и тем более привлекательными: затеять интригу, хлопотать, ездить, секретничать, поощрять мужество словами любви, поцелуями за верность законному королю, -- все это так занимательно!
Партия легитимистов сама по себе была малочисленна; зато она владела большими денежными средствами и во многих местах, особенно на юге Франции и в Вандее, значительным влиянием на сельское население благодаря огромным поместьям, уцелевшим от продажи в революцию. При некоторой восторженности, молодежь и дамы могли рассчитывать на успех, которого не надеялись дельные люди легитимистской партии. Предводители отказывались от участия в опрометчивой попытке, надобно было заместить их кому-нибудь. За это взялась принцесса Беррийсжая Мария-Каролина, вдова несчастного принца, убитого десять лет тому назад, мать малолетнего короля Генриха V, женщина еще молодая, экзальтированная, любившая эксцентрические приключения 28. Карл X не одобрял отваги своей невестки, но не в аилах был устоять против ее пылких требований, согласился объявить, чтобы легитимисты признавали ее правительницей королевства от имени ее сына, и отпустить ее в Италию, чтобы она оттуда руководила ходом заговора и явилась начальствовать восстанием, когда оно вспыхнет. По приезде герцогини в Сардинию, начались совещания с являвшимися из Франции заговорщиками о том, где начать восстание, на юге или в Вандее. Вандея уже имела несколько шуанских шаек, составившихся из молодых людей, скрывшихся от конскрипции, которую поселяне в тех местах не любили больше, чем где-нибудь во Франции. Однако главные из вандейских заговорщиков все-таки мало надеялись на свои аилы, говоря, что могут взяться за оружие лишь тогда, когда силы правительства будут отвлечены от западных департаментов восстанием на юге. Но прежде того легитимисты решились сделать попытку в самом Париже: они хотели овладеть Тюильрийским дворцом в ночь с 1 на 2 февраля (1832), во время большого придворного бала; они уже достали ключи от пяти ворот Тюильрийского сада, набрали несколько сот человек бывших королевских телохранителей (garde royale), обольстили нескольких простолюдинов, сражавшихся в июле на баррикадах и раздраженных тем, что победа не принесла никакой пользы народу. Но полиция узнала о замысле от оружейника, у которого заговорщики покупали (ружья, и который стал подозревать недобрые замыслы в своих покупщиках. Отважнейшие из заговорщиков, простолюдины, были арестованы в кофейной, в улице Прувер, куда собрались, чтобы взять |ружья, которые должен был привезти туда оружейник. Знатные соучастники замысла не были выданы преданными суду простолюдинами, да и против арестованных почти не нашлось улик, так что наказаны были немногие. Дело, задуманное в Париже, (разрушилось, и надобно было возвратиться к мысли поднять восстание на юге и в Вандее.
Герцогиня Беррийская, бывшая принцессою неаполитанского дома и находившаяся в родстве почти со всеми итальянскими государями, нашла себе радушный прием у герцога Моденского, который гордился тем, что один из всех европейских правителей не признавал королем Луи-Филиппа. Герцогиня поселилась в городке Массе на морском берегу и близ Ливорно, так что отношения с Францией были для нее очень удобны. Но прежде чем начать войну с Луи-Филиппом, она должна была преодолеть препятствия, которые представлялись ей в самой легитимистской партии, дробившейся на три отдела.
Важнейшие из легитимистов, остававшихся во Франции, не надеясь на успех восстания, думали, что надобно пока ограничиваться газетною и парламентскою полемикою и только подготовлять умы к восстановлению Бурбонов в более или менее отдаленном будущем.
Молодежь и дамы хотели восстания; из людей, пользовавшихся политическим влиянием, эту мысль разделяли только придворные, эмигрировавшие с Карлом X.. Они опять делились на две партии. Одни полагали, что восстание может иметь удачу только тогда, если будет опираться на иноземное войско; они хотели, чтобы Россия, или Австрия, или Голландия, или вся континентальная Европа послала армию для вторжения во Францию, как было в 1792 году; когда иностранцы двинутся в Париж, как воины Генриха V, вся Франция присоединится к ним, думали эти люди, господствовавшие над умом Карла X; их представителем был герцог де-Блака. Другие, главой которых была герцогиня Беррийская, находили, что иностранное вторжение могло только окончательно погубить Бурбонов, пробудив против них национальное чувство. Они хотели опираться исключительно на своих приверженцев внутри самой Франции. Эти люди были несколько рассудительнее партии герцога Блака, решительно неспособной понимать чувства французской нации, хотя и сами могли казаться сколько-нибудь рассудительными только по сравнению с партией Блака.
Соглашаясь на экспедицию герцогини Беррийской, Карл X посылал вместе с регентшей герцога Блака, как советника ее, и дал ему тайное полномочие, по которому вся власть должна была принадлежать герцогу, а регентше один только титул. Содержание этой бумаги не было в точности известно герцогине, но она узнала его благодаря ссоре двух сановников своего штата с герцогом. Один из этих придворных, влиянию которых на герцогиню завидовал Блака, увидел необходимость низвергнуть его, чтобы удержаться самому, и убедил герцогиню потребовать, чтобы Блака показал ей свое полномочие. Когда бумага была прочитана главными приверженцами герцогини, они все объявили, что Карл X, по отречении своем от королевского титула и по назначении регентшею герцогини Беррийской, уже не имел права располагать властью. После долгой борьбы герцогиня написала, наконец, к Блака письмо, в котором доказывала ему неудобство разделения власти между двумя лицами и просила его, в доказательство дружбы к ней, воротиться в Шотландию к Карлу X.
По удалению Блака, энергическая герцогиня стала вести дело быстро. По Франции разъезжали эмиссары, были приготовлены прокламации и акт, учреждавший в Париже временное правительство, членами которого герцогиня назначала Шатобриана, Кергорле, маршала Виктора (герцога Беллунского) и генерала Латур-Мобура. Заговорщики вступили в сношения с бонапартистами и надеялись на поддержку Меттерниха. Но Меттерних был настолько осторожен, что не захотел компрометировать австрийский кабинет связью с авантюристами, а бонапартисты не могли сойтись 1С легитимистами, потому что, (независимо от приверженности другому претенденту, имели систему убеждений, несовместимую с целями легитимиста: Бурбоны были представителями старинной аристократической монархии, бонапартисты были детьми революции и, охотно соглашаясь на военный деспотизм, не хотели жертвовать равенством всех французов перед законом. Легитимисты, враждебные равенству, хотели деспотизма не военного, а придворного. Символами противоположности принципа служили цвета национального знамени; бонапартисты требовали, чтобы оставлено было трехцветное знамя революции, Наполеона I и июльской монархии, легитимисты не согласились отказаться от восстановления белого знамени. Таким образом, герцогиня Беррийская могла рассчитывать только на свою собственную партию, да и то далеко не на всю: благоразумнейшая и большая часть легитимистов не хотела участвовать в опрометчивой попытке. Шатобриан просил дозволения приехать в Италию, чтобы отклонить герцогиню от ее намерений. Мария-Каролина не захотела видеться с ним. Легитимистские комитеты в Париже напрягали все усилия, чтобы отклонить от мысли о восстании пылкую часть аристократической молодежи в южных провинциях и Вандее. В этих провинциях легитимисты также были несогласны и большинство считало восстание несвоевременным. Но люди пылкие готовились к нему, набирали волонтеров между поселянами, запасали (ружья; в Вандее явились уже вооруженные отряды, убивавшие жандармов, грабившие почту. Волнение увеличивалось, так что "герцогиня видела надобность или сообщить заговорщикам, что дело оторочено, или спешить к ним во Францию. Она решилась на последнее и взяла с собою конституцию, приготовленную ее партизанами на случай успеха. Конституция была составлена в самом либеральном духе, по мнению легитимистов, но в сущности все-таки возвращала Францию к тому положению дел, какое было до революции. Одною из приготовленных прокламаций все законы и распоряжения, изданные с июльского переворота, объявлялись недействительными, а личное имущество Луи-Филиппа подвергалось секвестру. Страшная мстительность, выказанная Бурбонами в 1815 году, была одной из причин их непопулярности. Люди, составлявшие совет при герцогине Беррийской, требовали, чтобы она уверила Францию в полной безопасности от преследований за прошедшие события. Герцогиня должна была покориться на словах, но в споре об этом слишком ясно выказала свои настоящие намерения жестом, подражавшим падению топора гильотины. Кергорле с жаром схватил ее за руку и сказал: "Прошу вас не повторять подобных жестов".
Отъезд из Италии во Францию назначен был 24 апреля (1832). Предлогом отъезда из Массы была выбрана поездка во Флоренцию. При наступлении ночи герцогиня с двумя дамами и одним из придворных села в четырехместную карету, под которую были взяты почтовые лошади, для избежания всяких подозрений. В городских воротах карете надобно было остановиться, и почтовый кучер, по обыкновению, воспользовался этой остановкой, чтобы поправить сбрую на лошадях. Пока он возился с ними, не оглядываясь на карету, придворный служитель отпер дверцу кареты, герцогиня с одной из дам и с придворным вышла из нее, а в карету села горничная другой дамы, оставшейся на своем месте. Карета стояла близ городской стены, покрывавшей несколько шагов пространства самою густою темнотою. Вышедшие из кареты спрятались в этой тени, и когда кучер, не заметивший ничего, поехал дальше, герцогиня с своим спутником и спутницею стали пробираться к морскому берегу все вдоль по стене. В одиннадцать часов вечера они пришли на пристань. Дежурные таможенные служители крепко спали; если бы кто из них проснулся, тайна разрушилась бы, и пришедшие старались не поднять ни малейшего шороха. Им пришлось долго ждать маленького парохода "Карл-Альберт", принадлежавшего герцогине. Пароход шел из Генуи; экипажу было сказано, что о" отправляется в Испанию. Время отъезда было рассчитано так, чтобы в назначенное время пароход поравнялся с окрестностями Массы; пассажиры на нем были эмигранты. Капитан очень удивился, когда они потребовали, чтобы он шел к берегу взять других пассажиров; он не хотел слушаться, боясь строгих наказаний за нарушение карантинных правил; но эмигранты заставили его повиноваться. Герцогине пришлось ждать парохода около четырех часов, и она заснула на песке, завернувшись в свой плащ. В три часа утра пароход, наконец, подошел и герцогиня счастливо перешла на него, не разбудив таможенных сторожей.
Во время переезда она была спокойна и весела. Пароход пришел к Марсели без всяких опасностей 28 апреля, в полночь. На известном месте берега дожидались несколько легитимистов. Переезд с парохода на берег в шлюпке был довольно страшен, потому что море сильно волновалось; но герцогиня и тут выказала свое бесстрашие. Местом отдыха для нее был выбран крестьянский домик среди поля; тропинка вела к нему по скалам очень крутым. Герцогиня в темную ночь смело шла этой опасною и тяжелою дорогою.
Между тем в Марсели уже распространился слух о ее прибытии. Но за обстоятельством, неожиданно разгласившим тайну, последовало другое странное обстоятельство, прикрывшее герцогиню совершенною безопасностью на довольно долгое время. Вечером 28-го числа один из усерднейших приверженцев герцогини нанял у рыбака лодку, чтобы ехать подальше от берега, взглянуть, не приближается ли пароход. Во время поездки он беспрестанно посматривал на часы и вообще обнаруживал беспокойство. Воротившись на берег, гребцы, бывшие на лодке, зашли случайным образом отдохнуть в ту самую харчевню, куда пришли и гребцы, перевозившие с парохода на берег герцогиню. Начав толковать между собою, они обнаружили, кто такая дама, перевезенная на берег, и стали пить за здоровье герцогини. Городское начальство тотчас же узнало об этом и приняло меры против волнения. Заговорщики увидели необходимость спешить своим делом. 30-го числа, на рассвете, они созвали несколько сот человек рыбаков на пристани и приглашали их подняться за Генриха V. Рыбаки выслушали, но пристать к ним не захотели. Потерпев неудачу на пристани, легитимисты пошли по городу, но и там никто к ним не присоединился. Потеряв всякую надежду, заговорщики думали уже только о том, чтобы скрыться от полиции, но трое из них все-таки были пойманы. Другие немедленно послали в домик, где скрывалась герцогиня, лаконическую записку, говорившую только: "Движение не удалось, надобно удалиться из Франции". Мария-Каролина не потеряла отваги. Она хотела тотчас же ехать в Испанию, чтобы оттуда переехать в Вандею. Но море было бурно, так что шлюпка не могла бы перевезти ее на пароход, а таможенная стража получила приказание следить за всем как можно внимательнее. Выслушав эти соображения, герцогиня решилась ехать с юго-восточного берега Франции на западный берег прямым путем. Когда она жила еще в Массе, она видела во сне покойного мужа, который сказал ей: "Одобряю твое намерение; но на юге тебе не удастся; успех ты получишь в Вандее". Она верила этому сну и отправилась в Вандею через всю Францию. Она ехала проселочными дорогами по лесам; путь был труден; однажды, чтобы доставить ей ночлег, спутники ее должны были силой вломиться в какую-то пустынную, жалкую избу; в другой раз она принуждена была искать убежище у какого-то республиканца, образ мыслей которого был ей хорошо известен. Вошедши в его дом, она сказала свое имя, и республиканец сохранил ее тайну.