Пароход, на котором она приехала, держался, между тем, в открытом море. После разных поисков на берегу, полиция вздумала обыскать этот корабль, и 3 мая вечером к "Карлу-Альберту" подошел дозорный пароход; двое офицеров вошли на палубу "Карла-Альберта". Спутники герцогини, остававшиеся на нем, сидели в это время за столом и не потеряли духа, увидев опасность. В числе их была мадмуазель Лебешю, сопровождавшая герцогиню из Массы. "Карл-Альберт" был приведен в Тулонскую гавань. Адмирал, командовавший портом, послал поручика Сарла удостовериться, кто такова дама, найденная на пароходе. Взглянув на мадмуазель Лебешю, офицер смутился: ему показалось, что он видит перед собою герцогиню, и, не успев хорошенько рассмотреть лица дамы, он поспешил с донесением, что на пароходе захвачена герцогиня Беррийская. Известие об этом было по телеграфу отправлено в Париж, а "Карл-Альберт" под строжайшим надзором отведен на Корсику, в гавань Аячио. Захваченных арестантов, и в том числе мадмуазель Лебешю, держали в каютах под строгим арестом, так что не видел их ни один человек, который мог бы узнать ошибку. Правительство распорядилось отвезти захваченную герцогиню в Шотландию к Карлу X. Мадмуазель Лебешю хотели уже посадить на корабль, отправлявшийся в Шотландию, но королевский адъютант д'Удето, которому было поручено исполнить это, знал герцогиню Беррийскую в лицо, и только тут, 8 мая, открылась мистификация. А между тем ошибка, сообщенная в Париж и продолжавшаяся "целых пять дней, разнеслась по всей Франции, и благодаря общим толкам о том, что она арестована на "Карле-Альберте", герцогиня могла проехать большую часть дороги на почтовых лошадях, не обращая на себя ничьего подозрения. Посетив нескольких вандейских легитимистов в их замках, она поселилась наконец, переодевшись в мужское платье, на ферме Мелье. Русые свои волосы она закрыла черным париком и носила костюм молодого вандейского поселянина. Вечером 21 мая предводители вандейских легитимистов собрались на совещание у ней в Мелье. Их было четыре человека. Все они говорили, что восстание невозможно; что некоторая надежда на успех могла бы явиться разве тогда, если бы легитимисты уже восторжествовали на юге, а на юге они потерпели неудачу, и в Вандее легитимисты так слабы, что не могут сами начать дело. Вандейские провинциальные дворяне, объяснявшие это герцогине, конечно, не убедили ее отказаться от мысли о восстании; но парижский комитет легитимистов совершенно разделял их мнение и был поражен, узнав о прибытии герцогини в Вандею. Собравшись на совещание, члены его решились отправить в Вандею Беррье, чтобы он отклонил герцогиню от напрасного замысла и убедил ее уехать из Франции. Мария-Каролина сильно возражала ему, когда он прибыл в бедную комнату, служившую ей убежищем. Она говорила, что Европе и Франции показалось бы трусостью, если б она отказалась от своего плана, даже не пытавшись исполнить его. Однакоже Беррье успел склонить ее ехать из Франции с паспортом, который он дал ей. Но, по всей вероятности, она выразила ему свое согласие только затем, чтобы избавиться от его контроля и настояний. Едва уехал Беррье, герцогиня стала говорить, что получила письмо, от которого изменяются все ее мысли: по ее словам, письмо сообщало ей, что на юге вспыхнуло восстание. Быть может, она хитрила; а быть может, сама была обманута хитростью какого-нибудь слишком восторженного заговорщика.
Восстание не могло иметь удачи ни в каком случае. Но разноречащие распоряжения уменьшили и ту небольшую силу, какой могло бы оно достичь. Маршал Бурмон, управлявший военной частью у легитимистов и приехавший из Шотландии в Нант, отменил срок, назначенный герцогиней Беррийской для восстания; потом, увидевшись с герцогиней, отменил прежний свой приказ, отлагавший восстание на неопределенное время, и определил сроком его ночь с 3 на 4 июня. Эти перемены окончательно расстроили дело и без того плохое. Многие из людей, собравшихся восстать, не успели взяться за оружие, другие, лишенные их поддержки, были легко подавлены. Произошло в разных местах несколько незначительных схваток, и тем кончилось дело. Даже из поселян почти никто не помогал заговорщикам, а жители вандейских городов, особенно Нанта, отличавшиеся ненавистью к аристократии еще в первую революцию, ходили обезоруживать инсургентов с таким же усердием и мужеством, как регулярные войска. Инсургенты были так малочисленны и раздроблены, что из всех схваток только одна была несколько замечательна. 45 человек инсургентов, запершись в замке Пенисьер, (несколько часов отражали атаки многочисленного отряда с таким упорством, что противники их единственным средством принудить их к сдаче нашли -- зажечь замок. Горсть инсургентов, не будучи в силах погасить огня, пробилась сквозь ряды осаждавших. Восстание, продолжавшееся всего несколько дней, само по себе так ничтожно, что не стоило бы о "ем говорить, если б неудача этого безрассудного дела не поразила надолго бессилием легитимистскую партию, которая теперь, лишившись всякой надежды на самостоятельный успех, стала помогать своими денежными средствами республиканцам, чтобы хоть как-нибудь вредить Орлеанской династии. Республиканцы, люди вообще небогатые, затруднялись беспрерывными штрафами, которым подвергались их газеты. Легитимисты в следующие годы часто давали им деньги на уплату штрафов.
Теперь герцогине Берлинской надобно было думать только о том, чтобы спастись от полицейских поисков. Убежище было выбрано очень ловко. Нант был известен своей ненавистью к Бурбонам; полиции никак не могло бы притти в голову, что герцогиню нужно искать в этом враждебном ей городе. Она приехала туда переодетая крестьянкой и скрылась в доме, принадлежавшем сестрам Дюгиныи, девицам из легитимистской фамилии.
Во время вандейского восстания Казимира Перье уже не было в живых. Здоровье первого министра давно было расстроено; бурные сцены, которые часто имел он с Луи-Филиппом, резкие статьи и речи прогрессистов действовали на него очень сильно при раздражительности его характера. Давно уже при нем нельзя было говорить о чьей-нибудь смерти или болезни, не производя в нем вредного потрясения. В таком состоянии духа, геройским делом с его стороны была решимость, ставшая ближайшим поводом к его смерти. В начале весны 1832 года дошла до Парижа холера, наводившая такой страшный ужас этим первым своим путешествием по Европе. Во всей Европе народ думал, что какие-то злоумышленники отравляют его, и в Париже, как повсюду, было несколько сцен убийства совершенно невинных людей, принятых народом в его отчаянии за отравителей. Страшное уныние владычествовало в Париже. Оно усиливалось мнением, господствовавшим тогда по всей Европе, что холера заразительна. Старший сын Луи-Филиппа, герцог Орлеанский, захотел посетить холерные госпитали, чтобы своим примером разрушить, сколько от него зависело, этот гибельный предрассудок. Казимир Перье, как первый министр, считал своей обязанностью сопровождать его и пошел вместе с ним навестить холерных, несмотря на ужас, какой при расстройстве собственного здоровья чувствовал от вида больных. Страшные мучения, судороги, искаженные лица умирающих убили его. Воротившись домой, он почувствовал себя гораздо хуже прежнего, и неизгладимое впечатление, оставленное в его уме холерными сценами, быстро истощило его последние силы. Он умер 16 мая. Единственные слова, которыми Луи-Филипп почтил память человека, так усердно служившего ему подавлением прогрессивных партий, показывают всю холодность души его. Услышав о смерти первого министра, о" сказал: "Казимир Перье умер; дурно это или хорошо? Посмотрим". Смертью первого министра довольно долго не было производимо никакой перемены в составе правительства. Министр внутренних дел Монталиве уже с месяц управлял и министерством иностранных дел, принадлежавшим Перье, которому болезнь мешала заниматься делами; это так и осталось по смерти Перье. Прежнее министерство продолжало существовать еще пять месяцев. Казимир Перье был в "ем единственный человек самостоятельного характера; все остальные министры были его покорными слугами и слугами Луи-Филиппа, когда могли тайком от своего президента слушаться в чем-нибудь короля. Теперь они слушались уже одного короля, и Луи-Филиппу было приятно сохранять таких покорных исполнителей. Вандейокое восстание вспыхнуло и было подавлено при этом ничтожном министерстве и при нем же кончился процесс двадцати двух человек, обвиненных за участие в этом восстании. Большая часть из них были оправданы, немногие осужденные были приговорены только к легкому аресту. Также подвергнут был суду Беррье за то, что ездил на свиданье с герцогиней перед началом восстания; но тут правительство делало слишком очевидную нелепость, пытаясь преследовать человека, который вмешивался в дело только с целью предотвратить его: процесс был для Беррье триумфом. При начале прений многие адвокаты сели не на места, для них назначенные, а рядом с Беррье на скамью обвиненных. Президент заметил им, что им не следует сидеть на ней. "Скамья обвиненных,-- отвечал один из них, -- получает ныне такую славу, что нам почетно сесть на нее". Когда вошел обвиненный, зрители и присяжные встали перед ним.
Герцогиня Беррийская скрывалась в Нанте в доме г-жи Дюгиньи. Целых пять месяцев не могли открыть ее убежища; кажется, Луи-Филипп и предписывал своим послушным министрам, чтобы они не старались найти герцогиню: арест ее поставил бы его в неприятное положение или раздражить монархистов преданием ее суду, или раздражить прогрессистов ее безнаказанностью. Притом, каков был бы результат процесса? Что, если бы палата перов или присяжные объявили ее невинною? Это равнялось бы объявлению, что сам Луи-Филипп не имеет законных прав называться королем. А если найдут герцогиню виновной, приговором ее будет смерть; исполнить такой приговор невозможно, а смягчить его -- значит подвергнуться обвинению в излишней снисходительности к женщине, бывшей виновницей междоусобной войны.
Но приближалось время собрания палат, а ничтожные министры не могли служить удовлетворительными представителями исполнительной власти перед палатою депутатов; потребность парламентского правления состоит в том, чтобы кабинет имел людей, уважаемых большинством, чтобы оно могло полагаться на их слова. Депутаты, принадлежавшие к большинству, возвращаясь в Париж, говорили, что не потерпят министерства, не имеющего ни одного человека с самостоятельным умом или характером. Луи-Филиппу надобно было ввести в кабинет предводителей парламентского большинства. Он уклонялся от этой конституционной обязанности, пока мог,-- уже тогда он обнаруживал стремление иметь министрами не тех людей, на которых указывало общественное мнение или хотя мнение (большинства депутатов, а людей, которые были бы простыми исполнителями его личных желаний. Впоследствии он успел обратить в такую машину Гизо, человека с великими талантами, поддавшегося хитрым обольщениям, воображавшего, что управляет Луи-Филиппом, между тем как Луи-Филипп водил его за нос. Но теперь пока не было у Луи-Филиппа подготовлено еще ни одного такого сильного в парламентской борьбе человека для служения личным его надобностям, и как он прежде терпел грубияна Казимира <Перье>, так теперь был принужден пригласить в свой кабинет людей, оставшихся после Казимира Перье предводителями консервативного большинства в палате депутатов, хотя эти люди не отказывались от всякой самостоятельности в угодность ему.
Предводителями парламентского консервативного большинства были тогда Тьер и Гизо, соответствовавшие своими характерами двум оттенкам этого большинства, различавшимся между собою не сущностью стремлений, а только темпераментами. Гизо был представителем людей рассудительных и серьезных, ясно понимавших, чего они хотят и какие мысли, какие фразы сообразны с их основными стремлениями. Тьер выше всего ценил эффект и любил всякие громкие слова без разбору, лишь бы они были эффектны; он служил представителем людей легкомысленных. По легкомыслию и любви к эффектам, ему часто случалось заговариваться, и когда впоследствии стал он непримиримым соперником Гизо, многие стали считать его либералом за блестящие фразы; но в сущности он любил произвол более, чем сам Гизо, и нимало не уступал ему консерватизмом, доходившим у них обоих до реакционности. Подробные доказательства этому мы представим, когда будет речь о борьбе между Тьером и Гизо в следующие годы, а теперь упоминаем только мимоходом, потому что личные особенности этих двух людей еще не получили важного влияния на судьбу Франции: оба они были тогда еще только простыми представителями парламентского (консервативного большинства.
Новое министерство, главными лицами которого были Тьер и Гизо, известно под названием министерства 11 октября, потому что в этот день явилось в "Монитере" объявление о замене прежнего кабинета новым. Министром иностранных дел сделался Брольи, политический друг Гизо; внутренних дел -- Тьер; народного просвещения -- Гизо; финансов -- Гюман; юстиции -- Барт; военным министром остался Сульт, получивший имя президента совета министров, но не имевший никакого политического значения.
Дело по отыскиванию убежища герцогини Беррийской принадлежало министерству внутренних дел. По опрометчивости ли, или по каким-нибудь политическим соображениям Тьер имел больше охоты отыскать герцогиню, нежели прежний министр Монталиве. Некто Дейц, перекрещенный еврей, бравший деньги у духовенства за свое усердие к новой вере и у легитимистов за свою преданность Бурбонам, давно уже предлагал свои услуги. Монталиве оставался равнодушен к его усердию, но Тьер обещал ему 500 000 франков награды, если он отдаст герцогиню Беррийскую в руки правительства. Дейц сопровождал ее в Италию, служил для легитимистов агентом по довольно важным делам, и ему было легко трон икнуть в тайну убежища герцогини. Тьер послал его в Нант, вместе с известным полицейским сыщиком Жоли, которому, разумеется, было поручено следить за продажным негодяем. Явившись в Нант, Дейц отправился к важнейшим из тамошних легитимистов, прося, чтобы они доставили ему свидание с герцогиней. До легитимистов уже доходили слухи о его предательстве, и он долго не мог победить их недоверие. Наконец 30 октября герцогиня послала за ним Дюгиньи, брата тех девиц, у которых жила. Дюгиньи сказал Дейцу, что свидание будет происходить не в том доме, где живет герцогиня, что она приедет для этого в другой дом. Дейц поверил, а между тем свидание происходило в том самом доме, где скрывалась герцогиня. Он долго говорил с нею и просил нового свидания: уверившись, что она не боится сама давать ему аудиенции, он теперь мог действовать смело. Второе свидание было назначено 6. ноября в том же доме. Он был незаметно окружен войсками. В разговоре с герцогиней предатель не выказал никакого смущения; но едва вышел из комнаты, как повсюду кругом дома заблистали штыки, и полицейские чиновники бросились в комнаты. Извещенная об опасности, герцогиня едва имела время спрятаться с одной из бывших при ней девиц и двумя кавалерами своей свиты в маленький потайной альков, бывший в углу ее комнаты и прикрытый доской, которая составляла заднюю спинку камина, так что вход в альков был только через камин. Полиция произвела самый внимательный обыск: раскрывала мебель, пробовала стены ударами молотка, чтобы открыть, нет ли где-нибудь за томи пустоты; но все ничего не находила. Так прошло несколько часов до самой ночи. В комнате стало холодно, и полицейские несколько раз затопляли камин, чтобы согреться. Наконец от этого огня стало так жарко в душном маленьком алькове за камином, что герцогиня и прятавшиеся с нею люди не могли выносить мучений жара. Они закричали: "Мы выходим; выбросьте дрова из камина". Дрова были выброшены, и герцогиня Беррийская вышла из алькова, измученная шестнадцатью часами заключения в душном шкафе, имевшем только одно отверстие, через которое поочередно вдыхали свежий воздух она и товарищи ее. Она была перевезена в цитадель Бле, лежащую близ Бордо, в местности довольно унылой и не совсем здоровой. Климат Бле убийствен для людей с слабою грудью; а герцогиня была расположена к чахотке.
При дворе сначала очень обрадовались арестованию Марии-Каролины, избавлявшему от опасения новых тревог в Вандее; но скоро удовольствие помрачилось появлением тех затруднений, предчувствие которых долго удерживало правительство от деятельных поисков убежища принцессы. Предать ее суду не отваживались; легитимисты торжествовали, выставляя эту робость следствием неуверенности новой династии в своих правах, а прогрессисты говорили о преступной снисходительности к виновнице междоусобия. Множество просьб об освобождении герцогини поступало в палату депутатов; столько же поступало в нее просьб о предании герцогини суду. Министры не могли избежать прений по этому делу. Депутат, бывший докладчиком комиссии, которой палата поручила рассмотрение просьб, предлагал решение, сообразное с желаниями министерства: он говорил, что министрам должна быть оставлена свобода поступить, как они найдут лучшим. Но министры не могли сказать в защиту этого предложения ничего такого, что не могло бы стать оружием против них самих для легитимистов. Явиться перед палатою защитником доклада принял на себя Брольи. Он стал говорить, что старшая отрасль Бурбонов, будучи изгнана из Франции, не подлежит действию французских законов, и потому с герцогиней можно поступать только по праву войны, то есть держать ее в плену, пока того требует государственная надобность. Предавать ее суду было бы слишком опасно: "Все силы, какими может располагать правительство, -- говорил он, -- были бы недостаточны на защиту или судей, или обвиненной, смотря по расположению умов. Вы видели процесс министров Карла X: десять дней весь Париж не выпускал оружия из рук, находился в тревоге города, который ждет штурма. Но все эти волнения были бы ничтожны перед смутами, какие вызовет процесс герцогини". Депутаты левой стороны требовали суда; они говорили, что во время прений об изгнании старшей отрасли Бурбонов правительство обязалось предоставлять власти законов тех членов изгнанной династии, которые отважились бы возбуждать междоусобную войну. "Говорят, что опасно было бы подвергать герцогиню Беррийскую обыкновенному суду, -- сказал Кабе (получивший впоследствии известность как основатель коммунистической доктрины икаризма и недавно умерший среди неутомимых трудов для осуществления своей теории)30. -- Неужели правительство так шатко, что не устоит в подобном испытании?" Легитимисты, напротив, иронически защищали мнение министров и выводили из него заключение, что сами министры признают Бурбонов стоящими выше их суда, имеющими права, отвергать которых они не смеют. Они хвалили правительство за такой верный взгляд и сожалели только, что оно не довольно последовательно: при таком образе мыслей ему надобно было бы признать Бурбонов имеющими законные права на французский престол.