Положение Луи-Филиппа и его министров было неловко. Но вдруг разнесся слух, освободивший их от затруднения: стали говорить, что герцогиня Беррийская беременна. Правительство немедленно отправило в Бле двух докторов для определения, справедлив ли слух. Легитимисты объявляли его клеветою. На одной из дуэлей, случившихся по этому поводу, был довольно тяжело (ранен Арман Каррель. Неизвестность длилась несколько недель, потому что два первые отчета медиков о положении герцогини говорили только, что она вообще нездорова, но не утверждали, чтобы ее болезнь происходила от беременности. В первом отчете требовалось даже, чтобы из цитадели Бле, где воздух вреден для груди, герцогиня была переведена куда-нибудь в другое место. Правительство не напечатало этого акта и убедило медиков сказать во втором отчете, что климат Бле хорош. Эти интриги, конечно, не могли скрыться от публики, которая порицала правительство за такую небрежность о больной женщине.
Еще громче стали порицания, когда публика узнала, что герцогиню подвергают нравственной пытке для вынуждения у ней сознания в беременности. Прежний комендант цитадели не согласился впустить в нее полицейских шпионов; он был сменен, и комендантом назначили генерала Бюжо (впоследствии прославившегося своими свирепостями при подавлении республиканского восстания в Трансноненской улице, а потом победами в Алжирии), человека грубого, вспыльчивого, готового на всякие услуги начальству для получения наград. Знаменитый полицейский сыщик Жоли поместился теперь прямо под той комнатой, где жила принцесса, и устроил в потолке своей комнаты, то есть в полу комнаты герцогини, две слуховые трубы, просверлив пол спальни герцогини, так чтобы это не было заметно ей и ее приближенным. Вынужденная шпионством полиции и вспыльчивостью Бюжо, герцогиня 22 февраля (1833) написала, наконец, записку, в которой говорила, что вступила в тайный брак, когда была в Италии перед вандейским восстанием. В самой записке была фраза, показывающая, какими мерами вынудили у нее это сознание: герцогиня говорила, что она "принуждена обстоятельствами и мерами, принятыми относительно нее правительством".
Этот акт был немедленно напечатан в "Монитёре", но произвел на публику действие совершенно не такое, как ожидало правительство. Луи-Филипп шутил над положением герцогини, которая до Июльской революции была чрезвычайно милостива к нему и к его семейству; он рассказывал разные цинические анекдоты из времен старой монархии для объяснения случаев, которые могли произвести ее беременность. Публика находила шутки и скандал неуместными, видя, что бедную женщину притесняют самым неделикатным образом. Даже республиканские газеты говорили, что если не следует прощать преступлений, то еще менее прилично оскорблять женщину и издеваться над тем, что она вышла замуж.
Неделикатность, с какой вынуждали у герцогини косвенное признание в беременности, могла еще быть понятна, хотя и заслуживала порицание. Но совершенно неуместны, даже с точки зрения выгод самого Луи-Филиппа, были дальнейшие поступки его министра внутренних дел с герцогинею. Порицание еще прямее упадет на него, когда мы скажем, что во время этих и дальнейших притеснений и пошлостей министром внутренних дел был уже не Тьер, действовавший самостоятельно, а д'Аргу, покорный слуга Луи-Филиппа, занявший место Тьера, который принял министерство торговли и публичных работ. Тайное замужество герцогини навсегда ссорило ее с Карлом X, его любимцами и всеми знатными легитимистами, которые, по своим понятиям об этикете, могли скорее простить женщине всякий разврат, всякую низость, нежели неравный брак. Герцогиня лишалась всякого значения в своей партии, совершенно переставала быть опасной: к чему же было мучить ее? Хитрая расчетливость Луи-Филиппа, хотевшая как можно более унизить Бурбонов в лице герцогини Беррийской, довела его в этом деле до жестокости, противоречившей обыкновенному его добродушию, до пошлостей, вредивших его собственному имени гораздо больше, нежели имени герцогини, о которой, напротив, он заставил всех сожалеть.
Многочисленные доктора, посланные по выбору самого правительства в Бле, продолжали говорить, что слабость груди герцогини и общее расстройство ее здоровья требуют освободить ее. Правительство продолжало держать ее в цитадели, в нездоровой местности, когда могло бы уже совершенно безопасно освободить. Оно обманывало ее обещаниями выпустить немедленно, если она в дополнение к прежнему признанию о своем браке напишет новое признание, прямо говорящее о беременности. Она не соглашалась; ей надоедали, подвергали ее грубым сценам, мучили ее шпионством, мучили присылкой к ней разных людей, которых она не любила или боялась. Наконец вынудили этими пошлыми средствами акт, которого требовали, -- и не освободили ее, а оставили в цитадели до разрешения от бремени: к чему были все эти низости и жестокости? Потом, когда приблизилось время родов, придуманы были новые неуместные притеснения. 24 апреля Бюжо принес герцогине проект протокола, который будет составлен о ее разрешении от бремени. Тут говорилось, что для засвидетельствования подлинности события должно присутствовать при нем множество разных официальных лиц; что 0|"и будут осматривать всю (мебель комнаты с целью удостовериться, не спрятан ли где-нибудь новорожденный ребенок, который был бы выдан за рожденного герцогиней: это было нужно для предотвращения подлога на случай, если герцогиня не в самом деле беременна и хочет устроить сцену фальшивых родов. Каким образом могло родиться такое дикое подозрение, совершенно непонятно, потому что беременность герцогини была очевидна и достаточно засвидетельствована медиками. В противоположность этому принимались другие меры, чтобы она не могла скрыть ребенка, опустив его через окно или как-нибудь иначе. Все эти предосторожности, совершенно напрасные, имели чрезвычайно оскорбительный характер, и спор о них мучил герцогиню в то время, когда ей всего более нужно было бы спокойствие. Ее раздражали иногда этими обидами до конвульсий, которые могли привести к выкидышу и кончиться смертью. О каждой пошлой мелочи, унизительной для людей, ее требовавших, велись настойчивые переговоры, будто о каком-нибудь государственном вопросе, и, наконец, вытребовали у принцессы согласие на следующие условия -- Мария-Каролина обязывалась: 1) известить генерала Бюжо, как только почувствует первые симптомы родов; 2) когда войдут в комнату официальные свидетели, утвердительно отвечать на вопрос их, который будет состоять в том, действительно ли она герцогиня Беррийская; 3) если эти свидетели не успеют притти во время родов, то принять их, когда найдет удобным акушер. Обо всем этом доносилось по телеграфу в Париж и требовалось разрешение высшего правительства.
Акушер герцогини поселился было в комнате под ее опальною, где жил шпион до получения от нее письменного признания в беременности. Когда стали ждать приближения родов, у акушера отняли эту комнату и снова поселили в ней шпионов, которые поставили лестницу до потолка под самой кроватью герцогини. Всего этого казалось еще мало. Бюжо вытребовал, чтобы двери спальной были оставляемы на ночь отворенными, и в зале, которая сообщалась- через эти двери со спальной, велел спать двум полицейским чиновникам. После споров согласились заменить полицейских чиновников докторами, присланными от правительства. Бюжо хотел, чтобы чиновники, назначенные быть свидетелями, переселились из города Бле в цитадель; но главные из них были задержаны от этого переселения делами службы, и когда начались роды, свидетелей не было в цитадели. Чтобы скорее известить их, Бюжо велел сделать три пушечные выстрела, не думая о том, как испугает бедную родильницу внезапный гром под ее окнами. Надобно прибавить еще одну подробность, которая лучше всех прежних: герцогиню принуждали замедлить движение ребенка во время родов, чтобы успели притти свидетели.
Все эти пошлые, низкие притеснения и жестокости делались генералом Бюжо по сношению с советом министров и с Луи-Филиппом. Если бы не было других фактов, одна история поступков с герцогиней Бсррийской во время ее беременности могла бы показать, как чужда душе Луи-Филиппа была всякая мысль о совестливости.
После родов герцогиня Беррийская объявила имя своего мужа; это был граф Луккези-Палли, сицилианский аристократ, с которым она познакомилась и повенчалась в Палермо, перед отъездом во Францию. Когда больная оправилась, ее, наконец, освободили и она уехала в Палермо повидаться с мужем, а оттуда думала проехать в Прагу, куда Карл X переселился вместе с ее детьми из Шотландии во время ее плена. Когда герцогиня объявила имя своего мужа, у легитимистов не осталось уже никакой возможности сомневаться в том, что она действительно обесчестила себя неравным браком. Если б беременность была следствием отношений вне брака, такую слабость они могли бы еще простить; но дочь, рожденная герцогиней, была рождена в законном браке, неприличном титулу принцессы: этого никак не могли простить люди, для которых этикет был выше всего на свете. Вся легитимистская партия во Франции с презрением отвернулась от герцогини; только Шатобриан сделал рыцарский поступок, как часто делал в своей жизни. Когда все аристократы отвернулись от Марии-Каролины и позорили ее, он предложил ей свои услуги и явился посредником между нею и Карлом X, разделявшим общее негодование придворных легитимистов против герцогини. Усилия его, конечно, остались напрасны. Брат принцессы, король Неаполитанский {Фердинанд II. -- Ред. }, не хотел видеться с сестрою; Карл X также не соглашался принять ее в Прагу и лишил опеки над детьми. Он согласился только устроить (кратковременное свидание с ней в другом городе, в Леобене, чтобы нога ее не переступала порог его жилища. Бедная женщина, отвергнутая всеми, за кого рисковала жизнью, скоро умерла от чахотки. Дочь ее, рожденная во время заключения, умерла почти в одно время с матерью.
Отвергнув Марию-Каролину, Карл X и его придворные лишились помощи единственного умного и энергического существа, какое было в их кругу. Легитимисты, остававшиеся во Франции, получали от Карла X и его советников, главным из которых был Блака, такие несообразные с положением общества инструкции, что не могли ничего делать. Они надолго лишились всякой самостоятельной роли в ходе событий, и единственными противниками июльской монархии после неудачной вандейокой попытки оставались республиканцы.
Не желая перерывать рассказ о судьбе герцогини Беррийской, мы отступили от хронологического порядка и должны теперь возвратиться целым годом назад, чтобы видеть, какими происшествиями и мыслями занята была Франция после того, как миновалась в мае 1832 года опасность вандейского восстания.