Прогрессисты с каждым месяцем яснее видели, что Луи-Филипп окончательно отвернулся от них и хочет управлять Францией в реакционном духе. Когда распущена была палата депутатов весной 1832 года, либеральные и радикальные члены ее видели надобность в каких-нибудь чрезвычайных мерах для предупреждения новых опасностей, порождаемых реакционным направлением власти. В мае месяце, когда холера почти миновалась, Лафит созвал к себе на совещание всех оппозиционных депутатов, находившихся в Париже. Их собралось около 40 человек. Тут были представители всех партий, не хотевших реакции, от самых умеренных прогрессистов вроде Лафита до республиканцев. Лафит предложил составить адрес к королю. Один из немногих республиканских депутатов, Гарнье-Паже {Этьен-Жозеф-Луи. Ред. } (брат его {Луи-Антуан. Ред. } в 1848 году был членом временного правительства благодаря славе, наследованной от этого действительно замечательного человека, умершего в молодости), сказал, что на это нельзя согласиться. Луи-Филипп, говорил он, человек неисправимый; обращаться к нему с просьбами и доказательствами совершенно напрасно: это значило бы только делать себя смешным, потому что можно вперед предсказать отказ на просьбу. Оппозиция имеет перед собою только одно судилище, на приговор которого может отдавать свои стремления; это судилище -- нация. Гарнье-Паже предлагал сделать воззвание к нации. Его доводы убедили других депутатов; по предложению Шарля Конта было решено изложить перед нацией мысли оппозиции в форме отчета. Он был составлен Кормненом и Одилоном Барро, обнародован 28 мая 1832 года за подписью всех оппозиционных депутатов и произвел очень сильное впечатление.
Нижеподписавшиеся депутаты, видя опасность системы, все более и более удаляющей правительство от создавшей его революции (говорил отчет), считают при нынешнем положении Франции настоятельнейшею своею обязанностью отдать своим избирателям отчет о принципах, которыми они руководствовались в совещаниях палаты. Если они не могли возвратить правительство, к образу действий, нужному для его собственного спасения, то они могут по крайней мере указать на опасность. Мнения о характере июльского переворота были различны. Одни видели в нем только эпизод, только видоизменение Реставрации; они заключали из этого, что люди и принципы Реставрации должны быть людьми и принципами нового правительства. Влияние этого мнения обнаружилось во всех фазисах долгой и бесплодной сессии, теперь окончившейся. Оно было видно в прениях о королевском бюджете и т. д. Оно управляет администрацией государства и его отношениями к иноземным державам.
Другие, в том числе мы, приветствовали в Июльской революции окончательное утверждение принципов и прав, провозглашенных революциею 1789 года.
Оппозиционные депутаты говорили, что они по всем вопросам действовали сообразно принципам 1789 года. Так, например, они хотели привести королевский бюджет в скромные размеры действительной надобности; хотели, чтобы члены палаты перов избирались подобно членам палаты депутатов, а не назначались правительством; хотели преобразовать армию, уменьшив число солдат, находящихся под ружьем в мирное время, и образовав сильные резервы. Люди, хотевшие, чтобы июльская монархия служила только (продолжением Реставрации, не дали исполниться ни одному из этих желаний. Оппозиционные депутаты говорят также, что они хотели изменить и государственный бюджет. Мы приведем слова отчета об этом предмете: они показывают, что если чувства оппозиции были хороши, то она ограничивалась почти только неопределенными чувствами, не доходя до точных заключений о форме их практического осуществления.
Продолжатели Реставрации находили все издержки законными, все налоги хорошими. Мы хотели, чтобы революция принесла свой дар народу. Мы были далеки от мысли не заботиться о средствах к защите родных пределов в случае надобности; но более экономное и простое управление, выбор лучшего основания для некоторых налогов и менее притеснительный способ их сбора уменьшили бы тяжесть государственных податей; распределившись справедливее, они стали бы менее обременительны для рабочих классов.
Желание, как видим, очень хорошее; но какие же налоги надобно изменить и как изменить?-- этого оппозиция не говорит. Видно, что у нее не было твердых убеждений по этим вопросам. Далее оппозиционные депутаты говорят, что они хотели дать более самостоятельности выборному началу в местном управлении, винят правительство за то, что оно сохранило всех администраторов, служивших Бурбонам, и считало единственными своими врагами тех людей, которые сражались против Бурбонов. Переходя к внешней политике, оппозиция винит правительство за то, что оно не умело поддержать достоинство Франции в сношениях с иностранными державами. Отчет заключается повторением мысли, что правительство, уступая какому-то тайному влиянию,-- фраза, под которою легко узнать влияние Луи-Филиппа, -- отступает все дальше от принципов, на которых основана его власть, и тем готовит себе падение.
Отчет нравился публике своим либерализмом, но не заключал в себе ничего определительного о способе действий, какого стала бы держаться оппозиция, если бы получила власть. Та же самая неопределенность оставалась в мыслях парламентской оппозиции до самого конца царствования Луи-Филиппа.
Говоря о неопределенности образа мыслей в оппозиции, мы, конечно, относим это суждение только к большинству депутатов, ее составлявших, или к собственно так называемой династической оппозиции, к той партии прогрессистов, которые обоими предводителями имели тогда Лафита и Одилона-Барро и хотели прогресса под властью Луи-Филиппа, как будто бы при человеке, подобном Луи-Филиппу, возможны были какие-нибудь важные реформы. Но за этими многочисленными депутатами стояла горсть людей, убеждения которых были ясны по крайней мере по вопросу о форме правления. Из 135 депутатов, подписавших отчет, более 100 человек принадлежали к династической оппозиции, хотевшей сохранить конституционную монархию с Орлеанской династией. Но человек 20 или 25 были республиканцы, убежденные, что для произведения коренных реформ необходимо прежде всего устранить власть Луи-Филиппа. В чем должны состоять реформы, не было ясно и для большей части из этих людей, -- это обнаружили они, когда получили власть в 1848 году. Но они по крайней мере понимали, какая перемена необходима для доставления самой возможности к реформам; путь (К этой перемене видели они ясно и, как люди с точным понятием о цели своих стремлений, очень расчетливо умели пользоваться всеми обстоятельствами, которые могли быть им полезны. Сами по себе в палате депутатов республиканцы были совершенно бессильны и могли играть в ней хотя какую-нибудь роль, только опираясь на династическую оппозицию; из этого возникал между нею и республиканцами некоторого рода союз, и мы сейчас видели пример того, как он приводил иногда династическую оппозицию к действиям, несообразным с ее собственными намерениями и принципами. Она хотела изложить свои убеждения и причины своего неудовольствия в адресе к королю; это было очень логично с ее точки зрения; но республиканец Гарнье-Паже убедил ее, что вместо адреса к королю гораздо приличнее и умнее будет написать воззвание к нации. С своей точки зрения он поступал логично; но что же сделала династическая оппозиция, согласившись с ним? Ясно было, что если она обращается к нации, то жалоба приносится уже не на министров, -- на них следовало бы жаловаться королю, -- а на самого короля. Подрывать доверие нации к нему могло быть выгодно для республиканцев, но никак не для Династической оппозиции, сохранявшей искренно монархические чувства. Воззвание к нации было (Написано Кормненом под диктовку Одилона-Барро; но все-таки Одилон Барро и его товарищи по убеждению допустили в этом акте намеки, которые вели уже вовсе не к тому, чего хотела династическая оппозиция: акт, ею подписанный, говорил о тайном влиянии, то есть влиянии Луи-Филиппа, уничтожающем всякую возможность добра в решениях палаты депутатов и действиях министерства. Мы говорим не то, чтобы династическая оппозиция выражала этими словами мысль ложную, а только то, что возбуждение подобной мысли в публике прямо противоречило намерениям Лафита, Одилона Барро и их политических друзей. Точно так же через 15 лет династическая оппозиция стала действовать не в своих, а в республиканских выгодах, когда начала знаменитую агитацию посредством банкетов, которые привели к февральской революции 31. Люди с понятиями сбивчивыми всегда работают в пользу людей с образом мыслей ясным и систематичным. Теперь умеренные прогрессисты, вовсе не хотевшие перемены в правительственных формах, работали, сами того не замечая, в пользу республиканцев, а за два года перед тем, ведя дело к июльскому перевороту, они работали, также сами того не замечая, в пользу Казимира Перье, Гизо и их друзей, на которых теперь жаловались нации.
Еще поразительнее обнаружилась неспособность династической оппозиции понимать смысл собственных действий в решимости, которую приняла она через несколько дней по обнародовании своего отчета: вопрос о демонстрации по поводу похорон генерала Ламарка еще прямее отчета доказал, что династическая оппозиция незаметно для самой себя доведена будет от слов до действий, ведущих к торжеству республиканцев. Так и случилось в феврале 1848 года, когда она согласилась участвовать в парижском банкете, результатом которого могло быть только или упрочение власти Гизо посредством картечи и осадного положения, или провозглашение республики, -- вещи одинаково противные намерениям династической оппозиции. Теперь, в 1832 году, точно такую же несообразность она сделала, согласившись на демонстрацию при похоронах Ламарка. При тогдашнем волнении умов, произведенном вандейским восстанием, отчетом оппозиции, разрушением надежды на либеральную перемену в правительстве по смерти Казимира Перье, созывать десятки тысяч народа в одну процессию, разгорячать эту массу эмблемами и речами могли бы, нажегся, только люди, хотевшие произвести столкновение между народом и правительством для низвержения Луи-Филиппа. Республиканцы хотели этого; но никак не могла хотеть династическая оппозиция. Чего же она хотела и зачем делала демонстрацию? По своему обыкновению, она не знала, чего хочет и что должно выйти из ее действий.
Генерал Ламарк, храбрый солдат наполеоновской армии, один из очень немногих генералов, не изменявших отечеству в 1814 году, пользовался большой популярностью благодаря честности и прямоте характера, уважению, какое приобрел у Наполеона во время его бедствий, благодаря пылкости своего патриотизма и либеральному направлению. Когда он скончался в начале июня (1832), оппозиционные депутаты, припоминая, с каким великолепием совершены !были консерваторами две недели тому назад похороны Казимира Перье, вздумали сделать таким же политическим торжеством для своей партии похороны своего знаменитого друга. Днем похорон было назначено 5 июня.