Легитимисты, расстроенные недавними неудачами на юге и в Вандее, и бонапартисты, в то время очень малочисленные, могли надеяться на счастливый для тех или других оборот дела разве только как-нибудь в последующем его развитии, при каких-нибудь особенных случайностях. Прямо могли выступить на борьбу с Орлеанской династией одни только республиканцы. С этой точки зрения они действовали логически, возбуждая династическую оппозицию к демонстрации, подававшей повод к столкновению, в котором единственный шанс успеха, если мог быть какой-нибудь шанс успеха, был в пользу республиканцев. Но если династическая оппозиция делала ошибку, ведя дело к обороту, не соответствовавшему ее стремлениям, то республиканцы в свою очередь ошибались, преувеличивая свою надежду на успех. Они были чрезвычайно малочисленны; правда, они пользовались популярностью (В Париже между работниками; но простолюдины могли принять участие в их попытке только тогда, если бы предварительно были расположены к борьбе или долгою агитациею, или какими-нибудь особенными обстоятельствами. Этого не было. Притом, сами республиканцы не успели согласиться между собою. Большинство их видело безнадежность борьбы и не готовилось к ней. Рассчитывали на успех только немногие, не составлявшие большинства ни в одном из четырех главных республиканских клубов32. При таком положении дел неблагоразумно было со стороны республиканцев то, что они не отклонили манифестацию, которая неизбежно вела к столкновению. Они дорого поплатились за эту ошибку; но гибельное для них дело было вредно и для правительства: оно показало, как ничтожная горсть людей может привести всех слуг Луи-Филиппа к отчаянию, как легко теряют голову эти надменные консерваторы, на которых он исключительно оперся, как мало в них и преданности, и мужества.
5 июня {В "Современнике" (1860, No 2, стр. 730) и в Полном собрании сочинений 1906 г., т. VI, стр. 120, опечатка: "января". -- Ред. }, с самого рассвета, улицы около дома Ламарка были наполнены тысячами людей, захотевших принять участие в процессии. Она имела угрожающий вид; правительство приготовилось к этому: в Париже было собрано 24 000 регулярного войска, кроме того, в окрестностях Парижа еще 30 000, готовых двинуться в столицу. Процессия должна была проходить через весь Париж, чтобы дойти от дома Ламарка до кладбища Лашеза. На этом длинном пути, при страшном скоплении народа, конечно, происходили некоторые небольшие драки с полицейскими, которых прогоняла толпа; одушевление увеличивалось революционными песнями. Зрители говорили, что начало Июльской революции не было так грозно, как эта процессия, состоявшая из десятков тысяч людей. Она дошла до Аустерлицкого моста. Тут была приготовлена эстрада; процессия остановилась; Лафайет, маршал Клозель, Моген сказали речи, отличавшиеся спокойною и грустною торжественностью. Но скоро эти ораторы сменились другими, менее знаменитыми и более восторженными. Толпа разгорячалась; начали носиться слухи, что в других частях Парижа уже дерутся, что какой-то генерал перешел на сторону инсургентов, что войска также перешли на сторону народа и двинулись на Тюильри. В распространении этих фальшивых известий винят переодетых полицейских агентов, возбуждавших народ к столкновению, чтобы можно было надолго запугать его страшным подавлением мятежа. Справедливо ли вообще такое обвинение, трудно решить, но оно соответствует обыкновенной системе французской полиции, и подтверждается по крайней мере одним достоверным фактом: в толпу въехал какой-то неизвестный простонародью и республиканцам человек в черном платье, сидевший верхом на лошади и державший в руке красное знамя, увенчанное фригийскою шапкою, символом 1793 года. Этот неизвестный являлся, очевидно, затем, чтоб возбудить массу к насилиям. Но против своего ожидания, он произвел дурное впечатление на народ и в особенности на республиканцев, не хотевших, чтобы их считали террористами. Неизвестный человек, потерпев неудачу, подошел к генералу Флаго, одному из приближенных Луи-Филиппа, и они вместе ушли в Тюильри. Народ оставался спокоен. Но, кроме пространства у Аустерлицкого моста, множество других улиц было наполнено толпою. В одной из них, без всякой надобности, явился эскадрон драгун, направлявшийся к Аустерлицкому мосту по приказанию префекта полиции Жиске, а не военного коменданта генерала Пажоля: ревность полиции действовала и тут. Эскадрон теснил толпу; из нее раздалось несколько выстрелов. Тогда драгуны отступили и, объехав окольными улицами, бросились в атаку на пространство у Аустерлицкого моста по Контр-Эскарпной улице, далекой от того места, где они были встречены выстрелами. Тут народ еще не подавал никакого повода к атаке. Он был раздражен этим насилием и, видя необходимость защищаться от сабельных ударов, построил баррикаду. Окна соседних зданий были заняты наскоро вооружившимися людьми, которые на атаку против народа стали отвечать ружейными выстрелами. Драгуны смешались и ускакали; восстание началось. Инсургентов было мало, но они быстро рассеялись по всем направлениям и в несколько часов овладели большей частью города, успели даже взять без боя несколько крепких позиций, выгнав занимавшие их караулы, которые в смущении отступали без сопротивления. В 6 часов вечера успехи инсургентов были уже так велики, что большая часть правительственных лиц отчаялись, хотя битва еще и не начиналась. Министры и генералы собрались на совещание. Военный министр, маршал Сульт, или потерял голову, или, как потом стали подозревать, хотел изменить, в надежде занять вместо Луи-Филиппа. Он говорил, что посылать войска в узкие улицы и глухие переулки, занятые инсургентами, значило бы подвергать солдат поражению, и выказывал полную нерешительность. Он и многие другие говорили, что надобно совершенно выступить из Парижа, оставив его во власти инсургентов, и сосредоточить войска за городом на Марсовом поле, а потом оттуда штурмовать город, как штурмуют неприятельскую крепость. Правительственное собрание разошлось, не приняв никакого решения. Придворные были в унынии. Дворец опустел; в зданиях министерств чиновники прятали важнейшие бумаги, и все приготовлялись к бегству.
Образ действий маршала Сульта был особенно двусмыслен. Он не понимал, что низость характера и жадность к деньгам отнимают у него то уважение в народе, на какое имел бы он право по своим военным заслугам. Он видел, что один из его товарищей, Бернадотт, сделался королем шведским, и давно уже думал, что подобная карьера доступна и ему, имевшему собственно военной славы больше, чем Бернадотт33. Во время испанской войны, командуя сильнейшею из французских армий, защищавших Иосифа, он вел интриги с англичанами, думая объявить себя королем португальским34, -- по крайней мере так думали тогда все. Теперь, судя по странным его действиям, стали подозревать, что у него явилась мысль сесть на французский престол. Он давал совет вывесть войска из Парижа, хотя ему, как отличному генералу, понятнее всех было, что выступление из города равнялось бы для Луи-Филиппа потере престола. В наступившую ночь (с 5 на 6 июня) он имел свидания с предводителями республиканцев. Но если он действительно хотел бросить Луи-Филиппа и воспользоваться восстанием для своего личного возвышения, то он действовал слишком нерешительно и не выиграл ничего.
Правительство и придворные трепетали; большая часть из них считали свое дело потерянным; но сами инсургенты имели еще меньше надежды на успех. Это были почти все только молодые люди, без всякого значения в обществе и даже в собственной партии. Простолюдины, разочарованные бесплодностью Июльской революции, не приставали к новому движению, рассуждая, что и на этот раз успех не принес бы им пользы. Быть может, они вовлеклись бы в движение, если бы стали во главе его люди с популярными, знаменитыми именами. Инсургенты рассчитывали на содействие Лафайета и маршала Клозеля. Лафайет выразил согласие присоединиться к ним. Но сам он был так дряхл, что не "мог ничего сделать без помощи своих приближенных, а они не хотели подвергать опасности его седую голову, и согласие, данное лично им помогать инсургентам, осталось секретом, не имевшим никаких результатов. Маршал Клозель отвечал инсургенту, который вел с ним переговоры: "Я присоединяюсь к вам, если вы имеете на своей стороне хотя один полк". -- "Если бы теперь был у нас хотя один полк, мы не нуждались бы в вас", -- сказал инсургент. При таком бессилии даже настоящие предводители республиканской партии в палате депутатов и в журналистике считали безнадежным дело восстания, начатое без них, и не захотели присоединиться к отчаянной попытке немногих энтузиастов. Они собрались на совещание в конторе National'я в 8 часов вечера (5 июня). Арман Каррель, самый сильный человек своей партии, доказывал, что восстание не может иметь успеха, и поддерживать инсургентов значило бы только увеличивать число жертв. Нужны были бесстрашие Карреля и его репутация, чтобы говорить это в собрании отважных людей, готовых отвечать подозрениями в трусости на благоразумный совет. Но он одержал верх, и республиканские предводители решили, наперекор собственной пылкости, не принимать участия в восстании. Только немногие второстепенные люди из них не захотели покориться решению и отправились в те части города, где были построены баррикады.
Вечером 5 июня инсургенты владели множеством позиций, но всеми ими овладели только потому, что не нашли сопротивления в караулах, застигнутых врасплох. Повсюду они были чрезвычайно малочисленны и должны были удалиться, когда ночью и на следующее утро явились войска. На рассвете 6 июня в их руках оставались только два пункта: площадь Бастилии, при входе в предместье св. Антония, и часть Сен-Мартенской улицы с выходившими на нее в тех местах переулками. Не было никакого сомнения, что они через несколько часов будут выбиты и из этих позиций.
Между тем оппозиционные депутаты собрались у Лафита на совещание; большинство их думало только о том, чтобы очиститься от подозрения в соучастничестве с инсургентами. Было предложено сделать манифестацию в этом смысле. Но нашлись люди более мужественные, которые успели убедить остальных, что подобный поступок был <бы> неприличен, имея вид трусости. Тогда собрание пришло к мысли послать к Луи-Филиппу депутацию, которая высказала бы ему, что система, принятая им, служит источником всех волнений в обществе. Против этого говорили, что усилия депутации останутся бесплодны, что Луи-Филипп, подобно Карлу X, имеет свою неизменную систему, от которой не захочет отступиться, что его ошибки происходят не от незнания, а из сознательного расчета. Все это было справедливо, но оппозиция считала своею обязанностью сделать предостережение, хотя и предвидела его безуспешность. Членами депутации были назначены Араго (астроном), Одилон Барро и-Лафит. Отправляясь во дворец, депутаты узнали, что восстание уже почти совершенно подавлено.
Главная борьба происходила в Сан-Мартенекой улице. Площадь Бастилии была скоро отбита у инсургентов, но в Сен-Мартенской улице они держались довольно долго, успев построить несколько баррикад. Тут было их всего несколько десятков человек, и они знали, что обрекли себя на смерть. Много атак было ими отбито, и 60 человек несколько часов (противились нескольким батальонам регулярных войск и многочисленным отрядам национальной гвардии. Вот уже половина инсургентов была перебита, оставалось их всего человек 35. Старик с седой бородою держал над баррикадою трехцветное знамя. Пуля поразила его, но, падая, он убеждал своих товарищей не унывать. Подле "его стоял молодой человек, управлявший движениями инсургентов посредством барабанных сигналов. Пуля раздробила ему кисть левой руки. "Ступай в лазарет", -- твердили ему. -- "Пойду, когда отобьем солдат",-- отвечал он и продолжал бить сигналы одной правой рукой. Один из людей, защищавших баррикаду, сказал, что он проголодался и что надобно послать за пищею. "Стоит ли?--отвечал Жанн, командовавший баррикадой.-- Теперь три часа, а в четыре нас не будет на свете". Регулярные войска не могли одолеть эту горсть людей. Надобно было привезти пушки. Баррикада была разбита ядрами; тогда несколько человек инсургентов, остававшихся живыми, пробились штыками сквозь ряды войска, несколько человек других ушли в соседний дом и продолжали там защищаться. Они отстаивали комнату за комнатой, этаж за этажом, (Наконец через кровлю перелезли в ближайший дом и спаслись. Всего тут было человек 25; 17 из них были убиты, 5 или 6 человек ушли через кровлю, двое, раненные, были спасены доктором. Вообще сопротивление было так продолжительно и упорно, что сами победители не могли лотом понять, каким образом так долго защищались от них несколько десятков человек.
Между тем депутация, посланная оппозицией, явилась в Тю-ильрийокий дворец. Луи-Филипп, всегда умевший владеть собою и одаренный замечательным мужеством, сохранял во все время опасности спокойствие духа и теперь принял депутацию с обыкновенною своею любезностью. Депутаты исполнили свое поручение твердо. Они сказали королю, что после победы, им одержанной, удобно ему исправить прежние ошибки для успокоения всеобщего неудовольствия, что минута победы должна быть эпохою перемены в его системе, что он теряет свою популярность, что два восстания, произошедшие почти одновременно на западе и в Париже, показывают гибельность политики, получившей господство после отставки Лафита. Луи-Филипп, никогда не затруднявшийся ответом, возразил на это, что если Париж обагрился кровью, в этом виноват дух партий; что если, сделавшись королем французским, он лишился популярности, какую имел, будучи герцогом Орлеанским, то это неудивительно после клеветы, какой он постоянно подвергается от враждебных партий. Строгость, выказываемая правительством, продолжал он, необходима для подавления постоянных нападений на него, и в отчете оппозиционных депутатов все обвинения -- несправедливый вымысел. После этого официального обмена речей начался разговор в том же духе. Луи-Филипп с гордостью говорил, что ошибаются люди, приписывающие собственно Казимиру Перье ту систему, которой следовало министерство Перье; он несколько раз возвращался к этому предмету, уверяя, что система принадлежит ему самому, Луи-Филиппу, и что Перье был только орудием его воли. В этом он был совершенно прав.
В разговоре с депутациею Луи-Филипп обещался не принимать никаких чрезвычайных мер для преследования участников и предать их законному суду. Это слово не было сдержано: Париж был объявлен находящимся в осадном положении, хотя миновалась всякая опасность. Через это суд над обвиняемыми в восстании передавался военным комиссиям. Из всех королевских советников самым горячим образом требовал осадного положения Тьер. Полиция произвела множество арестов и обысков. Было между прочим приказано арестовать Армана Карреля. Но совершенно неизвинительно было то, что правительство приказало медикам и хирургам доносить о раненых, которые поступили к ним в госпитали или будут лечиться на дому. Не нашлось ни одного человека из докторов, который был бы столь низок, чтобы исполнить это требование.
Париж роптал. Военно-судные комиссии начали процессы против заговорщиков. Но по первому же приговору, произнесенному одной из этих комиссий, была подана апелляция в кассационный суд, и он, выслушав Одилона Барро, бывшего защитником обвиненного, уничтожил приговор, признав, что предание обвиняемого военному суду составляло превышение власти и нарушало конституцию. Это был тяжелый удар для правительства, признанного виновным в такой же незаконности распоряжений, какою произведены были июльские события. Осадное положение было снято и процессы переданы законному уголовному судилищу. Из 22 человек обвиняемых только 5 были осуждены, остальные -- оправданы. Из осужденных самому тяжелому наказанию подвергся Жанн, командовавший баррикадою Сен-Мартенской улицы: он был приговорен к ссылке. Остальные подверглись заключению в тюрьму на небольшое число лет. Эта многочисленность оправданий и мягкость наказаний также свидетельствовала о глубоком недовольстве общественного мнения господствующею системою. Таким образом, из трех партий, принимавших участие в деле 5 и 6 июня, каждая, в свою очередь, подвергла себя поражению по собственной нерасчетливости. Династическая оппозиция, вовсе не хотевшая восстания, компрометировала себя согласием на демонстрацию, которая неизбежно вела к вооруженному столкновению. Республиканцы расчетливо шли к той цели, какую действительно имели, но выбрали для взрыва неудобное время и преждевременностью борьбы навлекли на себя неудачу, от которой долго не могли оправиться. Наконец консервативная партия и Луи-Филипп, восторжествовав над противниками, наделали таких неловкостей, что только усилили прежнее неудовольствие и после победы увидели себя в положении, худшем прежнего.