Первые проявления новых общественных стремлений всегда имеют характер энтузиазма, мечтательности, так что более походят на поэзию, чем на серьезную науку. Таков был и характер сен-симонизма. Чтобы понять, каким образом могли дойти до фантастических грез в своих реформаторских идеях люди, оказавшиеся впоследствии очень практичными дельцами36, мы должны несколько ближе всмотреться в тогдашнее положение французского общества.
Теперь француз только по преданию знает о порядке дел, господствовавшем до времен большой революции. Хорош или дурен новый порядок вещей, но нация уже свыклась с ним и безвозвратно отделилась мыслью от дореволюционной старины. Тридцать или сорок лет тому назад было не то: в нации оставались еще живые воспоминания о феодальной старине, о средневековом быте, уничтоженном революциею. Революция не исполнила всех надежд, ею возбуждавшихся; не уничтожила бедности народа, дав ему политические права. У многих родилась мысль, что новый порядок, оставляющий каждого на произвол судьбы, хуже прежнего, при котором простолюдин, находясь в гражданской зависимости от аристократа, пользовался его покровительством, -- по крайней мере так говорилось в старину, и бедствия настоящего располагали придавать серьезное значение старинному преданию о покровительстве от высшего низшему [, которое всегда было совершенно фальшивою фразою]. Конечно, это расположение идеализировать старинные отношения всего скорее могло обольстить собою человека, происходившего из аристократии. Учение Сен-Симона, основанное на мысли, что опека высших над низшими может быть полезна для низших, показывает нам в реформаторе герцога, потомка феодалов, наследника средневековых воззрений. Человек необыкновенного ума и редкого благородства, полный пламенного сострадания к бедствиям массы, Сен-Симон видел перед собою ту самую картину, какую и теперь видит каждый; но чужие несчастия и общественные несообразности, не возмущающие душевного спокойствия людей с обыкновенным сердцем, мучили его.
Повсюду вокруг себя он видел ожесточенную борьбу: борьбу производителей между собою за сбыт товара, борьбу работников между собою за получение работы, борьбу фабриканта с работником за размер платы, борьбу бедняка против машины, отнимающей у него прежнюю работу и прежний кусок хлеба; эта война называется конкуренцией), и нас уверяют, что она приносит больше пользы, чем вреда; очень может быть; но страдания, ею приносимые, неизмеримо велики, потому что она губит всех слабейших в каждом звании, в каждом промысле. У кого больше капитала, тот богатеет, а все другие разоряются: из самой свободы возникает монополия миллионеров, порабощающих себе все; земли обременены долгами; ремесленники, сами бывшие хозяевами, заменяются наемными рабочими; дух спекуляции влечет общество к отчаянному риску, кончающемуся коммерческими кризисами; выгода каждого противоположна выгоде других людей и каждый род занятий враждебен другому. Рынки завалены товарами, не находящими сбыта, фабрики запираются и рабочие остаются без хлеба. Все открытия науки обращаются в средства порабощения, и оно усиливается самим прогрессом: пролетарий делается просто рукояткою машины и беспрестанно бывает принужден жить милостынею; в шестьдесят лет он остается без всяких средств к жизни; его дочь продает себя от голода, его сын с семи лет дышит зараженным воздухом фабрик. Таково было материальное положение общества, представлявшееся Сен-Симону.
Тот же самый хаос видел он и в нравственной жизни общества: оно не имело никаких твердых убеждений, оно только привыкло слышать, что все -- вздор, кроме личной денежной выгоды. Самый брак стал просто коммерческою сделкою, денежным расчетом: жених продает себя, невесту продают. При таком начале невозможно хорошее продолжение супружеской жизни: муж всегда неверен жене, жена почти всегда изменяет мужу, супружеское счастье -- редкость, которой никто даже не верит; едва умирает человек, над его трупом начинаются ссоры и процессы из-за наследства: общественная жизнь наполнена жесточайшею враждою между родными; эта гнусность простирается до того, что беспрестанно возникают тяжбы у дочери с отцом за имущество матери, у сына с матерью за имущество отца. Вот какова семейная жизнь зажиточных сословий. Для простолюдина с каждым днем уменьшается возможность иметь семейство: молодой человек не имеет средств содержать жену, девушка находит любовника, но не находит мужа; супружество заменяется наложничеством. А если бедняк по безрассудству женится, он принужден не воспитывать детей, а делать их орудиями, помогающими прокормлению семьи: маленькие мальчики и девочки уже работают на фабриках, погибая телом от чрезмерной работы, погибая душою от преждевременного разврата; им нужно было бы подышать свежим воздухом, поиграть, а они заперты в душной мастерской, в которой перемешаны оба пола и происходят грязные сцены. Каждый день в пять часов утра теснится у дверей фабрики толпа этих несчастных детей, бледных, слабых с потусклым взором, с спиною уже сгорбленною, как у стариков. Шарль Дюпен уже докладывал палате перов, что из тысячи молодых людей, призываемых в мануфактурных департаментах на очередь по конскрипции {Набор рекрутов. -- Ред. }, 898 человек оказываются неспособными к военной службе по болезненности или изуродованности.
Мы уже видели, чем были поглощены силы правительства: не заботами об общественном благе, а личными интригами, отчаянными усилиями поддержать свое существование, бесплодными для народа турнирами ораторского красноречия; мы видели, что депутаты были представителями одного зажиточного сословия, находившего выгоду себе при общественном устройстве, столь тяжелом для массы: они не имели и мысли преобразовать его; притом же в числе депутатов было столько чиновников, безусловно зависящих от правительства, что министры всегда и во всем имели за себя большинство, и не могло пройти через палату ничто не поддерживаемое министрами.
Все это возмущало Сен-Симона. Он стал думать о необходимости совершенно перестроить общественный быт. Он был потомок одного из знатнейших родов Франции, герцог, богач; он пожертвовал всем для исследований о средствах улучшить положение страдавших простолюдинов. Прежде всего, он считал нужным изучить природу человека во всех ее проявлениях, от самых изысканных до самых грубых, от самой высокой добродетели до низких пороков. Сам будучи человеком чистейшей нравственности, он вошел в развратнейшие круги, чтобы изучить, какими причинами и влечениями обольщаются порочные люди; серьезный ученый, он сделал свой дом центром легкомысленных забав аристократического общества, чтобы видеть, почему становится человек пустым и легкомысленным. Блестящие балы сменялись у него собраниями ученых, потому что он хотел также наблюдать, каким образом проявляется в человеке стремление к знанию. Изучив самым близким наблюдением высшие потребности человека и уклонения, возникающие от изысканной цивилизации, он захотел узнать, что такое бедность; тут наблюдение казалось ему недостаточным, нужен был собственный опыт и притом серьезный, а не шуточный: он преднамеренно, обдуманно, расчетливо разорился и конец своей жизни провел в величайшей бедности, добывая пропитание ремеслом переписчика. Такая жизнь свидетельствует об экзальтации филантропической любознательности, о фанатической преданности делу, похожей на мономанию. Эта черта отразилась и на теории, которую извлек он из своих изумительных опытов.
Сен-Симон видел в истории человечества прогрессивное движение и замечал, что по временам оно чрезвычайно усиливается, а потом человек ищет отдыха в состоянии временной почти совершенной неподвижности, чтобы, собрав силы в этом отдыхе, снова броситься в стремительное движение. Поэтому он разделял историю на два разряда периодов, сменяющихся один другим: периоды, в которых владычествует какая-нибудь система понятий и учреждений, вышедшая из предыдущей эпохи движения; эта система представляет нечто связное, стройное, хорошее или дурное, но гармонирующее во всех своих частях; отдыхающее человечество подчиняется этой системе; такие эпохи Сен-Симон называл органическими. Собрав силы, человечество принимается переделывать прежнюю систему своих понятий и учреждений, является отрицание, разрушение, борьба защитников старины с нововводителями во всех отраслях жизни; такие эпохи переделки он называл критическими. Он видел органическую эпоху в язычестве до Сократа, потом критическую эпоху разрушения язычества, смены его христианскими понятиями и учреждениями; когда христианство окончательно восторжествовало в Европе, западное человечество снова успокоилось в органической эпохе, продолжавшейся до Лютера; с Лютера снова началась и до сих пор продолжается критическая эпоха. Задача Сен-Симона состояла в том, чтобы найти систему понятий и учреждений, на которых снова могло бы успокоиться общество.
Он замечал, что общество делится на трудящихся и праздных; ему казалось, что сообразно с стремлениями общества будет только такая система, в которой будут господствовать трудящиеся. Для этого необходимо им организоваться. Первым основанием организации трудящихся Сен-Симон находил их распределение на три разряда по трем главным способностям, которым соответствует их труд. Человек чувствует, мыслит и действует; Сен-Симон разделял трудящихся на артистов, труд которых действует на чувство, на ученых, развивающих человеческую мысль и на промышленных людей (les industriels), исполняющих потребности, удовлетворяемые материальною деятельностью. Теперь надобно было найти закон, по которому определялись бы взаимные отношения этих классов.
В мыслях, внушивших Сен-Симону решение этого вопроса, видны сильные следы католических идей, в которых он был воспитан: его теория приходила к полному отрицанию католичества, так же как и всех форм протестантства, но выросла она на почве католичества. Ему казалось, что до Лютера католичество в самом деле служило очень сильной нравственной связью между всеми народами и сословиями Западной Европы, как уверяют католические писатели; ему казалось, что католичество до Лютера в самом деле было элементом прогресса в исторической жизни, имело на нее благотворное влияние. Он думал, будто бы падение этой предполагаемой нравственной связи, никогда не бывшей действительно сильною в том смысле, какой придавал ей Сен-Симон, -- будто бы это падение оставило в сердце человека и в общественных учреждениях пустоту, которую надобно наполнить новым подобным учреждением. Разумеется, это мнение было фантасмагорией): человечество ровно ничего не потеряло от замены папской власти в некоторых западных странах властью духовенства, не признававшего папу, хотя (надобно признаться) мало и выиграло от той формы, какую приняла реформация в Германии и Англии, потому что лютеранство и англиканство сохранили в себе прежний католический дух. Власть над умами необразованных сословий и немыслящего большинства образованных сословий, принадлежавшая католичеству до Лютера, осталась и после Лютера у католичества в южной Европе, подобного католичеству протестантства в северной Европе; а малочисленные мыслящие люди, не признающие этих опек, не признавали и католической опеки в средних веках. Может быть, число таких людей постепенно увеличивается; но это возрастание самостоятельной части общества -- просто следствие постепенного развития и распространения наук, и эти люди уже не могут быть возвращены под умственную опеку, как не возвращались под нее и в средние века.
Сен-Симону казалось иначе. Он думал, будто бы католичеству принадлежала власть над развитыми умами и будто бы можно восстановить над ними владычество авторитета; он думал, что этим восстановлением внесется в общество гармония понятий, что из гармонии понятий возникнет гармония стремлений и действий, которая приведет людей к благоденствию. Каким же способом создать эту власть над умами?