Сначала Сен-Симону казалось, что она должна возникнуть из сословия ученых, и он придумал очень фантастический способ помочь ее восстановлению. В "Письмах жителя Женевы к его современникам" он предлагал открыть подписку на гробе Ньютона; участвовать в этой подписке призывались бы все: богатые и бедные, мужчины и женщины; каждый дал бы, сколько может и хочет, и, давая свое пожертвование, назначал бы нескольких людей из числа ученых и художников, авторитету которых он наиболее верит; по проекту Сен-Симона, он должен был назначить трех математиков, трех физиков, трех химиков, трех физиологов, трех литераторов, трех живописцев и трех музыкантов. Собранные подпискою деньги распределились бы между учеными и артистами, получившими известное число голосов, а те двадцать один человек из ученых и артистов, которые получили наибольшее число голосов, составили бы "Ньютонов Совет", который взял бы в свои руки умственное и нравственное управление народами, направлял бы их к одной общей цели и водворял бы повсюду гармонию понятий.

Само собою разумеется, что эта наивная фантазия никого не очаровала. Видя неуспех, Сен-Симон стал доискиваться его причин, и ему показалось, что они заключаются не в самой сущности его мысли, совершенно непригодной к исполнению, а только в подробностях придуманного им способа. Ему показалось, что напрасно он обратился к ученым, потому что ученые -- сословие безжизненное, сухое, не имеющее инициативы, неспособное развивать новые мысли, а только принимающее идеи, выработанные другими сословиями. Живой элемент в обществе составляет промышленность; она быстро развивается и ведет общество, куда хочет. Сен-Симон подумал, что исполнителями его мыслей будут промышленные люди. Он придумал проект общественного устройства, по которому правитель был бы не главою бюрократического принципа, не представителем государства в дипломатических и военных делах, а главою промышленных людей; министрами его были бы просвещенные промышленники; заботою их было бы обращать государственные доходы на развитие промышленности; система налогов была бы устроена так, чтобы давать трудящимся людям совершенный перевес над праздными в государственной жизни [: земледельцу над землевладельцем, ремесленнику над солдатом]. Но через несколько времени Сен-Симон увидел несостоятельность и этого плана: промышленные люди, подобно ученым, оказались неспособными осуществить мысли реформатора, и ему оставалось только обратиться к артистам.

С каждою переделкою Сен-Симон пополнял свою теорию, и в этой последней переделке она получила, наконец, тот вид, в котором послужила основанием так называемого сенсимонизма, развитого, как мы заметили, не самим родоначальником школы, а уж его учениками.

Коренною идеею Сен-Симона в последнем виде его теории служит любовь. При нынешнем положении общества обязанность любить ближнего как брата должна состоять в заботе о наискорейшем возможном улучшении материальной и нравственной жизни многочисленнейшего и беднейшего класса. В этом и состояла цель папской власти, пока папы оставались верны своему назначению: тогда они и господствовали над миром. Но в самом основном принципе папства был уже важный недостаток, портивший все дело. Католичество учило, что власть папы ограничивается только религиозною, умственною, нравственною жизнью человека, а мирские, материальные дела подлежат ведомству светской власти. Из этого возник дуализм папы и императора, характеризующий средние века. Лишенное заботы о материальных интересах людей, католичество тратило свои силы в бесплодных отвлеченных исследованиях, не приносивших никакой материальной пользы людям. В своем бессилии над материальной жизнью, папство дошло до того, что обратило в принцип, в нравственную обязанность свое пренебрежение к этой стороне жизни, отнятой из-под его ведомства светскою властью, стало говорить, что человек должен презирать свое тело. Единственным утешением для многочисленнейшего класса, страдающего от материальных нужд, папство выставило фразу: "Терпение есть добродетель, физическое страдание ведет к духовному наслаждению"; оно обольщало людей фантасмагориею, потому что не в силах было оказать им действительной помощи. Этого утешения, по мнению Сен-Симона, могло быть достаточно для тех времен, когда светская власть обнаруживалась только войною и завоеваниями. Но пришло другое время, когда она стала развиваться путем промышленности: тогда католичество было потрясено до самых оснований, потому что для промышленности нужна была новая наука, а католичество не давало ее, и господство над умами перешло в руки мирян. Кеплер, Гуттенберг, Медичи37, родоначальники и покровители новой науки, новых искусств, были миряне; математика, физика, физиология, астрономия развивались трудами мирян, и светское общество получило господство над человеческими понятиями; тогда католичество должно было пасть, явился Лютер, и прежняя власть папы над умами исчезла. Папа утратил свое значение, когда светское общество повело людей по пути улучшения участи многочисленнейшего класса. Но и Лютер в свою очередь не восстановил истинного значения духовной власти, потому что подчинил ее светской власти. Притом же он изгнал из протестантства артистический элемент, соответствующий одной из трех главных способностей человека -- чувству. Протестантство разрушило папскую власть, но само оказалось неудовлетворительным, и общество нуждается теперь в духовной власти, которая обнимала бы все потребности человека и вела бы людей к цели христианства, к улучшению судьбы многочисленнейшего класса, действуя на чувство через артистов, на ум через ученых, на материальные дела через промышленных людей; эта власть должна создать систему, по которой устремляла бы она всех людей к одной общей цели посредством силы своего тонкого чувства, глубокой науки и неутомимой деятельности. Сен-Симон думал, что нашел теорию этой власти и призван создать ее.

Нам нет нужды объяснять перед читателями, что вся его теория возникает из ошибочных представлений о роли, будто бы принадлежавшей католичеству, и о возможности держать ум развитых людей под опекою авторитета[, которая всегда будет для них или смешна, если не сопровождается насилием, или ненавистна, если будет налагаться на них силою]. Сен-Симон называл свою теорию новым религиозным учением и действительно отвергал католические догматы; но догматическая разница не мешала его системе принадлежать к тому же самому разряду нравственных явлений, к какому относилось католичество. Проникнутый его духом, Сен-Симон не замечал, что притязания католичества на власть над умами всегда были неудачны, даже в средние века: люди назывались католиками, исполняли католические обряды, потому что их заставляли делать это или по машинальной привычке; но в сущности каждый руководился или житейскими, или учеными понятиями совершенно иного рода: люди и в средние века хлопотали о богатстве, о почестях или бились из-за куска хлеба; они ненавидели друг друга в случае столкновения выгод, они беспрестанно сражались между собою, хотя и носили одинаковое имя католиков; каждый из них всегда был рад ослушаться папского приказания, противоречащего его выгодам, если только имел хотя какую-нибудь возможность ослушаться. Сами прелаты помогали папе только потому, что находили в том свою выгоду; все умные люди между ними смеялись в душе, а часто и открыто смеялись над католичеством, сановниками которого были только по житейскому расчету. Сен-Симон хотел восстановлять то, чего никогда не было, с наивным энтузиазмом поверив пустому самохвальству папизма. А если б и существовала когда-нибудь в средние века та власть над умами, в существование которой он верил, то в наши времена существовать ей невозможно; впрочем, напрасно мы сказали "в наши времена": существовать ей невозможно ни в какие, ни даже в самые невежественные времена. Авторитет существует в рутине, т. е. в делах, в которых не участвует рассудок; рассудок знает факты, убеждается доказательствами, но ничего не принимает по авторитету. В человеческих действиях часто может не бывать смысла, но если они совершаются с участием смысла, они бывают результатом собственного, самостоятельного соображения обстоятельств и доказательств, а не внушением авторитетов. Думать иначе, верить в возможность авторитета, которому свободно подчинялся бы развитый разум, мог только энтузиаст, экзальтированный фальшивыми рассказами о прежней благотворительности папизма. Кому угодно, тот может хохотать над такой наивностью; но серьезный человек не станет обращать большого внимания на ошибочные гипотезы, посредством которых Сен-Симон развивал свою основную идею, не станет много заниматься разоблачением фантастичности тех средств, какими он думал осуществить ее: все эти слабые стороны очевидны каждому, не доведенному экзальтацией) до мономании. Нет, серьезный человек скорее посоветует обратить внимание на основную идею, которая лежит под всеми этими заблуждениями, выкупает все ошибки и странности теории Сен-Симона. Эта идея проста и чиста: "для успокоения общества необходимо наискорейшее возможное улучшение материальной и нравственной жизни многочисленнейшего и беднейшего класса. Обязанность каждого хорошего гражданина, каждого честного человека состоит в том, чтобы посвятить все свои силы этому делу". [Кто помог людям понять важность этой истины, кто употребил всю свою жизнь на ее отыскивание, разъяснение, провозглашение, тот принадлежит к просветителям и благодетелям людей, в какие бы ошибки ни впадал по человеческой слабости. Ведь и Сократ не мог освободиться от всех заблуждений воспитавшей его среды. Ведь он признавал натуральность и законность рабства, признавал греческую любовь. Основная мысль дает цену всякой теории или отнимает у нее достоинство, а в развитии самой дурной теории всегда бывает множество прекрасных подробностей, в подробностях самой благотворнейшей теории много вредных недостатков].

Сен-Симон умер за пять лет до июльских событий, не дожив до такого времени, когда сильное возбуждение общественных мыслей могло бы расположить общество к оценке попыток коренной общественной реформы, и когда простолюдины, начав предъявлять свои требования, заставили бы образованное общество обратить внимание на способы улучшить их судьбу. Самоотверженный труженик умер почти не замеченный обществом, имея только немногих учеников; но он умер исполненный веры в успех своего учения. "Жатва созрела, вы соберете ее", -- было его последнее слово окружавшим его постель пламенным последователям38. Энтузиасты прогресса ошибаются в одном: в том, что цель их будет достигнута их путем; но они правы, не сомневаясь в том, что она будет достигнута. Так не исполнилась и надежда Сен-Симона на то, что обновление общества будет произведено его учением; но мы видим, что с каждым днем сильнее и сильнее влечется общество к исполнению задачи, служению которой он посвятил себя [, -- к преобразованию учреждений сообразно благу беднейшего и многочисленнейшего класса. Что ж, этого было бы довольно и для него самого, если б он пожил: такие люди, как он, с радостью отказываются от всякого удовлетворения личной гордости, лишь бы делалось дело, какому они отдают себя: по их плану или не по их плану, с благодарностью им или с забвением о них осуществляется их идея, для них все равно, лишь бы она осуществлялась. А если он сам не почел бы свои исследования и пожертвования совершенно напрасными, если бы он сам находил соответствующим своему коренному желанию последующий ход дела, если бы он сам сказал: "в сущности делается то, чего я хотел", то чего же еще больше для нас, берущихся судить о его трудах. Не будем придавать важности тому, что и в его собственных глазах, конечно, было только формою, только второстепенным делом, и скажем одно: он хотел возможно скорейшего и большего улучшения простонародной жизни.]

Но если уцелела только основная идея и исчезла форма его стремлений, то и самая форма исчезла не без следа, не без заметного влияния на развитие европейского общества. У него самого учение оставалось еще отвлеченною теориею, не принимало практического характера; это внесли в его теорию ученики, принявшиеся за осуществление своего восторженного стремления с таким блеском, что изумленное общество стало вслушиваться в их речи, присматриваться к их делам и, удивляясь им или смеясь над ними, превознося или порицая их, все равно не могло не запомнить коренного смысла их слов и дел, освоилось через них с идеей об улучшении общественных учреждений сообразно с потребностями простолюдинов, начало понимать, что эта задача имеет в себе настоятельность, неотступность, и стало несколько яснее прежнего понимать, из-за чего же волнуются лионские ткачи и жители Сент-Антуанского предместья [, что для них нужно, чего ждать от них, что делать с ними, кроме усмирения их штыками и картечью. Не будем скрывать от себя: по всей вероятности, еще довольно] далеко время, когда исполнится то, что нужно для благосостояния простолюдинов; понять еще не значит сделать: можно понимать и не хотеть сделать[, если понятое кажется невыгодным, а чего мы не хотим сделать, того мы не хотим и понять как должно; мы только приискиваем возражение против вещи, а не вникаем в нее, стараемся только представить ее перед другими и перед самими собой в другом виде, потому что она невыгодна для нас, и дурна ли она на самом деле, мы не хотим знать, потому что самое это знание было бы невыгодно для нас]. Таково нынешнее положение дела, первая громкая речь о котором принадлежала ученикам Сен-Симона: иудеям кажется оно соблазном, а эллинам безумством. Очень немногие люди из образованных сословий сочувствуют ему настолько, чтобы в самом деле, а не на словах только хотеть его исполнения; все остальные порицают его, не понимая, потому что не желают понять[, поняв только то, что невыгодно для них]. Много еще времени нужно ему итти до успеха. Но все-таки уже довольно много приблизилось оно к успеху, и тем самым, что сделалось предметом, всех занимающим, каждому известным, стало на очереди уже в числе важнейших забот общества. [Ничего, мы, люди просвещенные и снабженные житейскими удобствами, подождем: придет время, станет оно и первою, и единственною заботою общества, и укрепится оно до того, что забота общества о нем не будет уже в состоянии ограничиваться отрицанием его, заглушением его, а надобно будет обществу приняться и за его совершение; мы подождем, нам можно ждать, нам и теперь хорошо жить; не так удобно ждать простолюдинам: но это уже их, а не наше дело; пусть ждут или не ждут, как сами знают; а если рассудить хорошенько, то нечего было бы ждать им.]

В числе людей, близких к Сен-Симону, находились такие, имена которых знамениты в науке. Секретарем Сен-Симона был Огюстен Тьерри, учеником -- Огюст Конт, основатель положительной философии, единственной философской системы у французов, верной научному духу, один из гениальнейших людей нашего времени. Но не они остались наместниками учителя в осиротевшем кругу друзей. Главою школы признан был Олинд Родригес, который скоро добровольно отрекся от этого титула, сказав, что Анфантен и Базар39 достойнее его занимать "месте первое место, -- тот, кто знает силу тщеславия над человеком, обыкновенное упорство самолюбия, из этого одного случая может видеть, какой высоты достигал энтузиазм у главных последователей Сен-Симона: самому сказать: "есть люди умнее меня, вот они, я уступаю им место", -- это такой факт, на который гораздо реже у людей достает нравственной силы, чем на пожертвование жизнью. Теория Сен-Симона принимала средством к своему осуществлению авторитет, подчинение руководству старшин. Школа, оставшись верна этому началу, предоставила разработку своего учения признанным его главам, Анфантену и Базару, которые во всем советовались с Олиндом Родригесом, считавшимся за человека, наиболее посвященного во все мысли покойного учителя; их исследования и размышления придали учению школы такое развитие:

Принимая разделение людей на артистов, ученых и промышленных людей по преобладанию в них чувства, рассудка или деятельной силы, сен-симонисты занялись точнейшим изысканием того, что говорит история о ходе развития этих трех сторон нравственной жизни.

Они находили, что в развитии чувства человечество идет от ненависти к любви, от противоборства {В подлиннике (французском): "антагонизма".-- Ред. } к товариществу. История показывает, что побежденные сначала были истребляемы победителями; потом победитель стал довольствоваться обращением побежденного в рабство; рабство заменилось крепостным состоянием (servage); крепостные люди были напоследок сделаны свободными, -- вот одна черта постепенного ослабления свирепой ненависти, перехода от вражды и угнетения к хорошим чувствам. Другая черта этого развития, постепенное исчезновение самых источников вражды, постепенная замена ее товариществом, союзом, видна в образовании государств. Сначала живут дикари разрозненными семействами, родами, которые все воюют между собою. Эти семейства и роды мирятся, основывают города, из которых каждый составляется союзом многих семейств и родов; города, сначала враждебные между собою, сливаются в государство, союз, который обнимает всех их; напоследок государства сливаются в федерацию. История свидетельствует, говорили сенсимонисты, что человеческий род идет к всеобщему товариществу, основанному на любви {В этом абзаце изложение подробнее, чем у Луи Блана.-- Ред. }.