В этом отделе теории мы уже видим переход от фантастической идеализации к понятиям, более сообразным с наукою. Но галлюцинация сохранила свою силу в понятии сен-симонистов о развитии науки и о том, какой элемент жизни был ее представителем в давней истории. Они говорили, что развитие цивилизации постепенно уменьшает преобладание физического насилия, заменяя его владычеством ума; но, подобно своему учителю, они воображали католичество представителем и руководителем умственного явления в средние века. "Каким величественным зрелищем было католичество, организованное независимо от светской власти, -- говорили сен-симонисты:-- духовная власть внушала повиновение себе умственным убеждением и собственными заслугами, между тем как светская налагала свое владычество завоеванием и наследственностью. [Император был представителем наследственных прав, папа -- прав, основанных на личном достоинстве. Он] свободно избирался из простых монахов и до самого Льва X, который окружил себя двором, как светский государь, духовная власть затмевала светскую и господствовала над ней. Поучителен этот пример: монах, выходя из своей кельи на папский престол, заставляет самых гордых наследственных владетелей целовать свою туфлю. История папства в средние века показывает, что человечество идет к такой организации, в которой каждому будут давать по его способностям, а способность будут ценить по делам ее". Рискуя утомить читателя повторением, мы снова скажем, что папство никогда не играло такой роли. Папа, как папа, никогда не господствовал над светскими государями. Обыкновенным примером преобладания духовной власти приводят борьбу Гогенштауфенов с римскими первосвященниками, особенно борьбу Генриха IV с Григорием VII40. Но тут действовали побуждения совершенно иного рода, чем послушность повелениям духовной власти: Гогенштауфены имели против себя в Германии несколько могущественных герцогских династий, которые воевали против них по обыкновенным житейским побуждениям; итальянцы вели против немецких завоевателей национальную борьбу; у папы были союзники, находившие житейскую выгоду поддерживать его; когда папа с своими союзниками делался врагом императора, другие враги, конечно, ободрялись, как ободряется всякая держава, видя, что государство, воюющее с ней, подвергается нападению новых врагов. О благочестии, о повиновении духовной власти тут так же напрасно говорить, как напрасно считать доброжелателями лютеранского исповедания тех французских государей, которые воевали с Австриею и поддерживали немецких протестантов в то самое время, когда жгли на кострах французских протестантов. Религиозные фразы в борьбе против Гогенштауфенов служили только благовидным прикрытием для династических расчетов немецким герцогам, для национальных и муниципальных стремлений итальянским городам. Когда папа не прятался под защиту этих житейских интересов, его буллы и проклятия оказывались совершенно бессильны; так было в спорах пап с французскими королями, не грозившими порабощением итальянцам и умевшими поладить с своими вассалами: папа проклинает короля, французы не обращают на это никакого внимания; король посылает в Рим небольшой отряд войска, солдаты преспокойно арестуют папу, и предводитель их дает папе пощечину в наказание за буйство41. Но неудачный выбор примера не мешает справедливости мысли, которую напрасно подтверждали сен-симонисты историею папства, а не анализом общего влияния, оказываемого развитием просвещения на общественные нравы: история действительно говорит, что развитие ума ведет [к предпочтению личных заслуг наследственным притязаниям,] к заменению насилия убеждением.
В промышленности закон прогресса так же очевиден, продолжали сен-симонисты. Промышленные привычки постоянно усиливаются, а воинственные привычки ослабляются. Самые войны, которые прежде велись для грабежа областей, стали потом вестись для распространения торговли с этими областями. Римские завоевания имели не тот характер, какой имеют английские. Итак, человечество идет к организации промышленности.
Из этих исторических исследований выводились три формулы, в которых, как и в самых исследованиях, основная мысль не всегда находит удачную форму для своего выражения; вот эти выводы:
Человечество идет к учреждению всеобщей ассоциации, основанной на любви. Оно идет к тому, чтобы каждый получал по своей способности, а каждая способность по своим делам. Оно идет к организации промышленности.
Человечество, действительно, идет к заменению вражды, принимающей 8 промышленных делах форму конкуренции, товариществом, союзом. Но совершенно напрасно ожидать, что основанием этого союза может служить любовь: любовь бывает только результатом, возникающим из согласия интересов, а основанием хороших отношений служит расчет, выгода. Любовь только в редкие минуты и только в немногих, особенно способных к экзальтации, людях берет верх над расчетом; да и то может побеждать его только в одном, в двух отдельных фактах, а общий характер действий все-таки остается под властью расчета или рутины, обычая, то есть того же расчета, только сделанного не лично нами, а целым обществом, и сделанного не в эту минуту, а давным-давно и усвоившегося нам по воспитанию. Из-за любви иные люди могут утопиться, застрелиться, -- решимость очень сильная, но обнимающая собою очень недолгое время. Но чтобы любовь изменяла характер человека и его действия на целую жизнь, этого никогда не бывало: те случаи, в которых молодой человек, полюбив достойную женщину, отставал от дурного общества или от прежних пороков, показывают только, что встреча в молодых летах с благородным человеком оказывает хорошее влияние на человека, который имеет доброе сердце и предавался порокам не по внутреннему влечению к ним, а только от неуменья управлять собою и по недостатку хороших людей между своими прежними знакомыми. Точно такое влияние имеет в подобных случаях и простое сближение молодого человека с хорошим приятелем или руководителем, не имеющее никакого оттенка сантиментальности или экзальтации. Но сен-симонисты, будучи энтузиастами подобно своему учителю, ошибочно думали, что энтузиазм может иметь над всеми людьми постоянно такую же власть, какую имел тогда над ними: они не предчувствовали, что даже и в них, сошедшихся в ученики Сен-Симона по особенной наклонности к энтузиазму, эта горячка экзальтации скоро пройдет и они обратятся в обыкновенных людей, действующих по обыкновенным житейским побуждениям, станут, из сен-симонистов купцами и банкирами, как Перейра, водевилистами, как Дюверье, фабрикантами и администраторами промышленных предприятий, как Казо и сам Анфантен, профессорами и учеными, как Мишель Шевалье, Жан Рено, Пьер Леру42.
В своем энтузиазме они не замечали, что вторая формула выражена у них самым односторонним образом, так что вместо водворения всеобщего благосостояния она своим осуществлением только упрочивала бы нынешние страдания огромного большинства людей. Право человека пользоваться житейскими удобствами они основывали только на его способностях, забывая, что человек имеет уже известные права просто как человек, независимо от того, умен он или глуп, на обширности результатов его деятельности, забывая о том, что у человека с крепкими и с слабыми мускулами желудок одинаково требует пищи. "Каждому по его способности": если так, Ньютон должен получить сотни миллионов, -- на что ему они? ему довольно простого благосостояния; для него и для других людей было бы невыгодно, если бы его обратить в Ротшильда, да он и не сумел бы справиться с ротшильдовошми делами; но учитель арифметики в приходской школе, человек бедных дарований, едва сам выучившийся тройному правилу, должен быть нищим, потому что он человек очень ограниченного ума. А что же будет с большинством людей всякого сословия, в которых не обнаруживается способности ни к чему, кроме механического исполнения рутины, у которых совершенно нет никаких умственных прав? Но мало того, что каждому дается по его способности, -- сама способность измеряется делами: что же тогда будет с людьми, пораженными параличом или другими хроническими болезнями, или увечными?-- они не имеют никакого права на самое сохранение жизни.
Если общество располагает такими средствами, что за достаточным удовлетворением всех законных потребностей каждого человека остается у него излишек, пусть оно распределяет этот излишек на каком ему угодно основании: раздает ли его по способностям или по результатам деятельности, или, может быть, по другим расчетам, более выгодным для общественного благосостояния; но прежде всего каждый человек имеет право на удовлетворение своих человеческих потребностей; общество только потому и существует, что предполагается надобность его для обеспечения каждому из его членов полнейшего удовлетворения человеческих нужд.
Две первые формулы сен-симонизма оказываются неудовлетворительными. Да и третья формула удовлетворительна только в своем общем выражении, какое мы видели, а не в том более определенном смысле, в каком сен-симонисты думали осуществить ее. "Организация промышленности". Это так, это возможно и нужно, это неизбежно. Но каким способом промышленность получит и будет сохранять свою организацию? Сен-симонисты извлекали этот способ из своей фальшивой идеализации католицизма. Они хотели действовать авторитетом, как господствовал будто бы католицизм, и господствовал будто бы с пользою для людей. Они придумывали правила и хотели, чтобы люди исполняли эти правила не по расчетливому убеждению в их основательности, а по уважению и по преданности к людям, провозглашающим эти правила, повелевающим хранить их. Мало того: люди, облеченные авторитетом, сами должны были стоять выше всяких правил, их воля должна была служить верховным и безусловным правилом для других, как воля папы будто бы служила верховным законом для католиков в средние века. Мы не станем делать уже никаких замечаний о дикости этой фантазии: нелепость тут очевидна.
Но каковы бы ни были недостатки способов, которыми сенсимонисты предполагали вести человечество к благоденствию, высокость основного стремления их школы выкупала все, и потому к ученикам Сен-Симона присоединялось довольно много даровитейших людей из молодого поколения. Замечательно то, что почти все они были люди самого серьезного образования, главным образом воспитанники Политехнической школы, математики, инженеры, натуралисты. Конечно, это надобно объяснять тем, что, несмотря на второстепенные нелепости развития, коренная мысль, забота об улучшении быта простолюдинов, имела справедливость и настоятельность, так что чем развитее был ум человека, тем более готов он был предпочесть сенсимонизм всем другим тогдашним учениям, упускавшим из виду самую основную черту общественного положения. До Июльской революции пропаганда шла тихо, но пробужденная после июльских событий энергия общественной мысли дала сильный успех ученикам Сен-Симона. Школа считала уже несколько десятков членов и могла приступить к изданию газеты. Нужна была значительная сумма, чтобы основать газету: Фурнель и его жена пожертвовали на это свое состояние. Газета эта, "Le globe"43, была предприятием совершенно бескорыстным и нумера ее раздавались даром. Но еще сильнее газеты возбуждали внимание Парижа публичные заседания или лекции школы в улице Тебу. Огромная зала была устроена в виде театра с тремя рядами лож; на том месте, где в театре бывает оркестр, стояли в три ряда лавки для последователей школы; партер и ложи предназначались для любопытных. Каждое воскресенье являлись в заседание ученики Сен-Симона, молодые и серьезные; в числе их было несколько дам. Они надевали при этих случаях свой официальный костюм: у мужчин он был голубого цвета, у дам -- белого с фиолетовыми шарфами. Когда члены заняли свои места, главы школы, Анфантен и Базар, вводили в залу оратора, который должен был читать лекцию на этот раз44. При появлении "верховных отцов" (Pérès suprêmes), как назывались Анфантен и Базар, ученики вставали; между многочисленными зрителями водворялось глубокое молчание, и оратор начинал изложение теории. Многие из зрителей слушали его сначала с насмешливым выражением лица, но пламенная речь, полная любви к людям, постепенно увлекала все собрание, и сами скептики выходили из залы глубоко тронутые, серьезно размышляя об удивительном явлении.
Сама школа вся была предана своему делу; устроился в ней общий стол, как первая попытка братской жизни. Младшие члены называли старших отцами, мужчины называли женщин матерями, сестрами или дочерьми. Школа посылала своих ораторов и в провинциальные города для распространения теории. Сначала провинциалы принимали их, как и парижане, с насмешкой, но результатом лекций и в провинциях бывало сильное впечатление.