Такая смиренная робость могла происходить только из одного источника: Луи-Филипп хотел доказать континентальным правительствам, что он достоин их дружбы, что он хочет по возможности держаться тех же принципов, каких держались они, т. е. принципов, от которых Франция отказалась с конца прошлого века. Боязнь нового порядка дел, пристрастие к старому порядку, господствовавшему до революции и имевшему своими представителями Бурбонов, ясно выказывалась внешнею политикою Луи-Филиппа. Из того же самого источника возникало его желание защитить бывших министров Карла X, дело которых подало первый случай к открытому столкновению нового правительства с сословиями и партиями, низвергнувшими Бурбонов, и послужило поводом к удалению из его кабинета людей, бывших связью между ним и прогрессивною частью нации.
Увидев свое поражение в июльские дни, министры Карла X хотели скрыться за границу. Некоторым из них удалось спастись. Но четырех успели арестовать. Это были: Полиньяк, председатель совета министров, служивший слепым орудием Карла X; Перонне, бывший самым усердным исполнителем плана, составленного Карлом X и Полиньяком, человек замечательного ума и твердого характера и потому виновный более самого Карла и Полиньяка, которые не понимали, что делали, между тем как он очень хорошо знал, к чему ведет дело и какими средствами надобно будет защищать его; Шантлоз и Гернон-Ранвиль. Они были отвезены в Венсенский замок. Палата депутатов назначила из своей среды трех комиссаров для обвинения их перед палатою перов. Арестованные министры хотели отнять у Франции права, составлявшие основу нового порядка вещей; они подписали повеления, которыми восстановлялся безотчетный произвол; они приказали войскам стрелять по народу. Факты были бесспорны, не было сомнения в том, какому наказанию подвергнет закон этих ослепленных или злонамеренных людей: они подлежали смертной казни. Луи-Филипп хотел спасти их, потому что сам становился во вражду с порядком дел, который хотели они низвергнуть.
Если бы милосердие происходило из чистого источника, оно могло бы совершиться открыто и благородно. Если бы Луи-Филипп сознавал, что верно служит новому порядку вещей, если бы он чувствовал, что его нельзя подозревать в пристрастии к старому порядку, или что он может своими делами опровергнуть такое подозрение, он спокойно дал бы процессу министров итти прямым путем, и когда суд произнес бы приговор, он смело мог бы смягчить его, как внушала ему кротость: имея по закону право помилования, он мог бы не только сохранить жизнь осужденных, но даже избавить их от заключения, просто выслав их за границу для их собственного спокойствия на время, пока заглохнет свежая ненависть к ним. Но человек может открыто я благородно прощать только тогда, когда прощение для всех покажется милостью к врагам, а не потворством. Луи-Филипп придумал косвенное средство спасти жизнь министров Карла X. Способ, им избранный, замечателен потому, что превосходно характеризует всегдашнее искусство его приискивать очень благовидные формы для удовлетворения потребностям, вытекавшим из личного расчета. Новый король говорил: "Мой отец умер на эшафоте", и плакал, уверяя, что хочет уничтожить смертную казнь.
При всех дурных сторонах своего характера, Луи-Филипп не может быть обвиняем в жестокости. Но кротость, за которую хвалят его, не простиралась в нем до того, чтобы он действительно считал смертную казнь делом бесчеловечным, вредным для общества, преступным, как следует считать ее. Если бы он действительно так думал, он имел бы очень много случаев провести через палаты уничтожение смертной казни: он царствовал 18 лет, и в последние годы своего правления делал во Франции все, что хотел, пользуясь под конституционными формами неограниченною властью. Но он не уничтожил смертной казни, и вовсе не стремился к тому, чтобы уничтожить ее: с окончанием процесса министров Карла X миновалась для него надобность желать этого. Желание, которое выражал он в начале правления, прямо имело своею целью спасение министров Карла X. Так оно и было понято тогда же.
17 августа Виктор де-Траси предложил палате депутатов уничтожение смертной казни. Комиссия, назначенная для рассмотрения предложения, 6 октября предложила отсрочить это дело. Но палата, одушевленная речами Лафайета и тогдашнего министра юстиции, республиканца Дюпон-Делёра, бывшего в 1848 году президентом временного правительства, решила послать королю адрес, в котором просила его представить через министров проект закона об отменении смертной казни, если не за все, то за некоторые преступления. Но в самых прениях об адресе было высказано, что дело собственно ведется не для решения общего юридического вопроса, а только для спасения жизни министров Карла X. Работники, недовольные уже тем, что суд над Полиньяком и его товарищами предоставлялся палате перов, учреждению очень непопулярному, стали роптать.
К чему ведется это дело?-- говорили они:-- Для преступников из простонародья хотят оставить эшафот, а знатным преступникам дать безнаказанность. Если какой-нибудь несчастный, доведенный до преступления нищетою или отчаянием, совершит убийство, никто не станет избавлять его от руки палача; каждый почел бы стыдом обнаружить сострадание к его преступлению, порожденному несчастием. Но когда люди знатные и богатые, которым поручена судьба государства, приносят в жертву своей гордости тысячи людей, заставляют братьев резаться между собою и когда придет для этих людей час наказания,-- все говорят о милосердии, и закон теряет свою строгость.
Париж волновался. На улицах явились афиши, возбуждавшие народ действовать. 18 октября собрались толпы и ходили по городу. Они направились к Пале-Роялю со знаменем, на котором было написано: "Смерть министрам". Решетку пале-рояльского сада успели запереть. Национальная гвардия пришла на защиту дворца. Толпа, не успевшая войти во дворец, пошла на Венсенский замок с криками: "Смерть министрам!" Генерал Дюмениль, командовавший замком, вышел навстречу народу и стал говорить, что взорвет на воздух башню, в которой находились министры, если не будет в силах защитить ее. Толпа вернулась, и опять прошла мимо Пале-Рояля с криками, требовавшими смерти министров Карла X.
Национальная гвардия выказала решимость защищать правительство. На другой день король благодарил ее.
В этих беспорядках были обвиняемы демократические клубы; но они не играли в них никакой роли, потому что сами члены клубов были не согласны между собою в вопросе о судьбе министров Карла X. Например, в самом сильном клубе, "Общество друзей народа"8, один из самых влиятельных людей, Рош, чрезвычайно горячо говорил против предложения требовать казни венсенских пленников, и клуб разошелся, не приняв предложения. Уличные волнения испугали министерство. Оно объявило в "Монитёре", что немедленное отменение смертной казни кажется ему невозможным.
Сенским префектом был тогда Одилон Барро9, пользовавшийся большою популярностью, которой не заслуживал. По своим понятиям он мало отличался от Гизо, Броли и других доктринеров, но королю не нравились его грубоватая прямота и нерасположение к придворным. Луи-Филипп давно искал случая избавиться от него. Теперь случай нашелся. Одилон Барро издал прокламацию, в которой, строго порицая беспорядки, называл несвоевременным адрес, представленный королю палатою. Король решился отставить его. Но Лафайет был другом Одилона Барро; Дюпон-Делёр находил, что он очень полезен своею популярностью; оба они сказали, что скорее выйдут в отставку, нежели согласятся на отставку Одилона-Барро. В совете министров были жаркие споры, кончившиеся очень резкою сценою между Луи-Филиппом и Дюпон-Делёром. Король сказал, что Лафайет согласился на отставку Одилона Барро. "Нет, государь, вы ошибаетесь". -- "Я сам от него это слышал", -- отвечал король. -- "Позвольте мне повторить, государь, что вы ошибаетесь, -- повторил Дюпон, славившийся чрезвычайной правдивостью:-- Лафайет говорил мне противное, и я не считаю его способным противоречить самому себе до такой степени". -- Луи-Филипп вспыхнул.-- "Впрочем, будем говорить только обо мне, -- продолжал Дюпон:-- если Одилон Барро получит отставку, я возобновляю вашему величеству просьбу принять и мою отставку". -- "Но поутру вы говорили мне не то". -- "Говорил вам? нет, государь, я утверждаю, что вы ошибаетесь". -- "Как? вы говорите, что мои слова несправедливы? Публика узнает, что вы оскорбили меня".-- "Государь, когда король скажет да, и Дюпон-Делёр скажет нет, я не знаю, кому из них поверит Франция". -- Министры были смущены этою резкою сценою. Дюпон встал и хотел уйти. Герцог Орлеанский, старший сын Луи-Филиппа, присутствовавший в совете, бросился к Дюпону, схватил его за руки, подвел его к королю и сказал: "Г. Дюпон -- честный человек; все это должно быть недоразумением". Король обнял министра, и Дюпон согласился остаться министром. Король видел, что ему еще невозможно открытым образом разорвать связи с прогрессивною партиею, которой он был обязан престолом и представителем которой в министерстве был Дюпон-Делёр, Одилон Барро сохранил свою должность. Это служило явным поражением большинству министров, которые были враждебны прогрессистам. Все эти консерваторы (Броли, Гизо, Моле, Казимир Перье, Дюпон старший и Биньон) подали в отставку. Король при помощи Лафита10 убеждал их примириться с Дюпоном. Все усилия были напрасны. Консерваторы уже чувствовали, что близко время, когда они могут захватить власть одни, не допуская никого из прогрессистов разделять ее. Шесть министров остались при своей просьбе об отставке и таким образом, если король еще сохранял вид нейтральности между прогрессистами и консерваторами, то сами консерваторы уже отвергали всякие уступки прогрессистам, которым были они обязаны июльскою победою. Это было в конце октября, всего через три месяца после победы.