Процесс начался 15 декабря. Обвиняемые держали себя с достоинством. Полиньяк был спокоен, Перонне также, а Гернон-Ранвиль так владел собою, что в первом заседании процесса вынул какую-то брошюру и внимательно читал ее, как будто вовсе не интересуясь ходом своего процесса.

Действительно, министры Карла X могли быть спокойны если не за свою судьбу, то, по крайней мере, за положение, которое давалось им характером обвинения. Они могли представляться бесспорно преступными, если бы обвинители рассматривали дело >в его сущности, говорили о намерении Бурбонов и их приверженцев насильственным образом восстановить во Франции старый порядок, отнять у нации все приобретенные ею блага, возвратить времена произвола и привилегий; если бы обвинители требовали наказания министров Карла X как людей, начавших междоусобную войну для утверждения над Францией) произвольной власти феодальных времен, защитники обвиненных не могли бы отвечать ничего. Но Персиль, назначенный обвинителем по желанию Луи-Филиппа, стал на исключительную и узкую точку зрения юридических формальностей. Он требовал наказания министров Карла X за то, что они июльскими повелениями нарушили конституцию. Ответ на это был готов: 14 статья конституции 1814 года давала королю право "издавать повеления, необходимые для безопасности государства". Июльские повеления были изданы потому, что Парижу грозили смуты; их целью была безопасность государства, охранение порядка; следовательно, Карл X и его министры нимало не нарушали конституции, издавая эти повеления, следствием которых было падение Бурбонов. Персиль возражал на это, что июльские повеления имели характер не административный, а законодательный, и что 15 статья конституции присвоивает власть не одному королю, а королю вместе с палатами перов и депутатов. Тут опять была явная натяжка: 15 статья говорила только о порядке дел при обыкновенных, спокойных обстоятельствах, а исключительные случаи и чрезвычайные опасности подходили под определение 14 статьи. После этого следовало спорить уже просто о том, действительно ли в конце июля угрожали государству волнения, и не ошиблись ли министры, предположив тогда надобность чрезвычайных мер. Вместо преступления, речь должна была уже итти о проницательности и благоразумии, то есть о качествах, недостаток которых не подлежит юридическому наказанию. При таком основании обвинения, министры Карла X оказывались правы по форме; да и на самом деле ни Карл X, ни Полиньяк не думали, что нарушают конституцию, издавая июльские повеления: напротив, они были тогда искренно убеждены, что пользуются своими законными правами и действуют для спасения конституции, которую хотят низвергнуть либералы и республиканцы.

Таким образом, защитникам министров предоставлялась возможность блистательного оправдания. Особенный эффект произвела речь Созе. Он говорил, что необходимость должна служить объяснением закону, что правительство должно предупреждать опасные для общества кризисы, что 14 статья ясно говорила об этом, что если бы даже этой статьи и не было в конституции, то на всяком правительстве лежит обязанность поддерживать порядок. После этого остается только вопрос, необходимо ли было правительству Карла X искать себе защиты в июльских повелениях? Да, уступки для Бурбонов были невозможны: династия могла бы держаться уступками только тогда, если бы могла удовлетворить ими "национальному чувству. Но Бурбоны были возведены на престол иностранными войсками, потому нация никак не могла примириться с "ими. Она хотела их низвержения, потому что считала их власть игом, наложенным на нее от завоевателей. Конституция давала престол Бурбонам, а при вражде нации они могли удерживать за собою престол только деспотическими мерами; деспотизм не только не нарушал конституции, но, напротив, был необходим для ее спасения. Конечно, выражения Созе были не таковы, но таков был их смысл. Из этого оратор выводил, что между Бурбонами и французской нацией неизбежна была вооруженная борьба, минута которой настала в июле 1830. Это была война, проистекавшая из необходимости вещей. Карл X был побежден в войне, избежать которой не мог, и по законам войны единственное наказание побежденным состоит в том, что победитель отнимает у них могущество и они бегут с поля битвы.

Нельзя не признаться, что Созе говорил правду. Но обвинители не могли принять приводимых им фактов. Партия, одержавшая верх в июле, хотела сохранить в сущности тот же самый порядок вещей, какой был при Бурбонах, и не допускала коренных реформ. Она должна была говорить, что учреждения, существовавшие при Бурбонах, были удовлетворительны, что нация, производя июльский переворот, не хотела изменять законов, а вооружилась только на защиту их от нарушений. А если так, обвинители могли иметь на своей стороне большинство голосов в палате перов, но здравый смысл и чувство справедливости были на стороне их противников. Что можно было сказать против слов Созе, если признавалась неприкосновенность конституции, по которой престол принадлежал Бурбонам, и если признавалось, что правительство должно принимать меры для ограждения своего существования от народных восстаний?

Парижские простолюдины роптали. Процесс министров Карла X обращался в панегирик людям, хотевшим восстановить во Франции произвол и старый порядок вещей. У простолюдинов был простой ответ на речи Созе и других адвокатов побежденной партии. Если Карл X действительно был в необходимости отказаться от власти или прибегнуть к деспотизму, почему он выбрал деспотизм, а не отречение? Если следовало выбирать между своими правами и правами нации, из этого еще не следует, чтобы он был прав, решившись пожертвовать правами нации. Говорят, что обвиняемые министры действовали по необходимости; но если принимать необходимость за оправдание, ею оправдывается все, потому что все в мире происходит по необходимости. Говорят об искренности их убеждений. Искренность может служить обеспечением для репутации человека, но закон не извиняет ею преступлений: иначе каждый убийца мог бы оправдаться, доказав, что считал убийство делом нужным.

Мы уже видели, что официальные обвинители министров Карла X не могли говорить таким языком, потому что мысли эти вытекали из принципов, противуположиых стремлению их партии. Могла ли июльская монархия признавать за нациею право низлагать власть, когда сама предвидела близость борьбы с нациею? Она родилась из народного восстания, но не могла признавать справедливости восстаний, потому что они уже угрожали ей самой.

Торжествующее положение, принимаемое адвокатами министров Карла X, раздражало простолюдинов, и Париж снова волновался. 20 декабря, когда Созе кончил свою речь, начавшуюся накануне, Люксанбургский дворец, в котором заседала палата перов, был окружен толпами, громко выражавшими свое негодование на ход процесса. Караул, находившийся при дворце, едва удерживал народ. Курьеры поскакали известить об опасности Лафайета, который со времени июльского переворота был командиром национальной гвардии. Было приказано бить тревогу; в зажиточных сословиях распространилась по обыкновению молва, что грубая чернь хочет грабить город, и национальная гвардия, которая после июльского переворота точно так же, как и до него, состояла главным образом из буржуазии, стала поспешно собираться для укрощения мятежников, которые пять месяцев тому назад прославлялись как защитники и спасители свободы.

Между перами владычествовало смятение. Напрасно один из офицеров, командовавших люксанбургским караулом, уверял Пакье, президента палаты, что ручается за сохранение порядка. Расстроенный Пакье понял его слова в обратном смысле и объявил, что заседание прекращается, что комендант караула не советует ему собирать заседания вечером, потому что это было бы опасно. В палате депутатов господствовало такое же беспокойство. Но, сознавая в себе более силы, депутаты переходили от беспокойства не к робости, как перы, а к речам о необходимости крутых мер для усмирения мятежа. День прошел, однакоже, без кровополития. Но ждали гораздо больших опасностей на другой день.

21 декабря правительство приняло сильные меры к сохранению порядка. Около Люксанбурга было поставлено несколько батальонов регулярного войска и множество национальной гвардии. Всего было собрано до 30 000 человек вооруженной силы. Речи адвокатов и обвинителей оканчивались в этот день. Перам оставалось только произнести приговор. По окончании прений обвиняемые были посажены в карету, которая быстро поскакала в Венсенский замок. Народ волновался, и национальная гвардия бывала иногда принуждена скрещивать штыки, преграждая дорогу толпе. Особенно встревожился народ пушечным выстрелом, который служил сигналом того, что подсудимые благополучно довезены до крепкого замка. Толпа приняла выстрел за знак начала борьбы. В разных местах пять или шесть человек получили случайным образом раны в небольших драках, не имевших даже характера стычек. Несколько республиканцев закричали -- "к оружию!", и народ бросился к Лувру, на дворе которого было сборное место для артиллерии национальной гвардии.

Республиканцы были в то время очень малочисленны. Когда составлялась национальная гвардия; они рассудили, что исчезнут в ней незаметными, если будут без разбора записываться в разные легионы. Чтобы сохранить некоторую силу посредством сосредоточения, они вздумали преимущественно записываться в артиллерию, которая имела четыре батареи; таким образом, вторая батарея состояла вся из республиканцев, и они составляли половину третьей батареи. Народ ожидал, что они выдадут ему пушки и пойдут вместе с ним. Но решетки луврского двора были заперты; артиллеристы не могли присоединиться к народу, и он разошелся, потому что не имел предводителей.