Наступил вечер. Палата перов собралась для произнесения приговора. Перы хотели показать мужество, и все явились в заседание; но мало-помалу боязнь брала верх, хотя все пространство около Люксанбургского дворца было занято войсками и национальными гвардейцами, ограждавшими безопасность судей. Подав голоса, перы торопливо бросились к дверям. Напрасно Пакье, президент палаты, восклицал, что это неприлично, приказывал запереть двери, -- перы тайком уходили через задние двери, и приговор был прочитан президентом в зале почти опустевшей. Палата перов осудила всех четырех министров Карла X на вечное заключение.
Известие об этом приговоре увеличило раздражение народа. Ночь проведена была тревожно. Поутру, 22 декабря, на площади Пантеона было развернуто черное знамя, символ пролетариев. Толпы народа шумели около Люксанбургского дворца и Пале-Рояля. Снова приказано было бить тревогу для созвания национальной гвардии. Но она была и утомлена службою предшествовавших дней, и сама недовольна приговором, возбуждавшим негодование народа. В этой опасности правительство обратилось к помощи студентов, которые пользовались чрезвычайною популярностью с июльских дней, когда управляли битвами на баррикадах. Студенты гордились ролью успокоителей, которую им предлагали. Они обнародовали прокламацию, приглашавшую народ к сохранению порядка, увлекли за собою тысячи простолюдинов, привыкших верить им на слово, и ходили по улицам, восстановляя тишину. К вечеру, действительно, все успокоилось без всякого кровопролития и насилия.
Луи-Филипп и консерваторы уверились теперь в своих силах. За них не только была национальная гвардия, но и простолюдины выказали нерешительность, обнаружили неспособность начинать борьбу без предводителей, а студенты и прежние июльские предводители народа были на стороне правительства. Больше всего содействовало избежанию кровопролития имя Лафайета, которому, кроме команды над национальной гвардией, было поручено в эти дни и начальство над войсками. Результатом его увещаний народу было то, что он потерял значительную часть своей популярности, но все-таки доверие к нему сильно успокоивало народ. Он приобрел новые права на признательность Луи-Филиппа и консерваторов; но они по прекращении волнения рассудили, что могут обойтись и без помощи этого энтузиаста, сильно беспокоившего их своими либеральными порывами.
Едва уверились консерваторы в том, что опасность мятежа прошла, как сделано было в палате депутатов предложение уничтожить звание коменданта всей национальной гвардии Франции, принадлежавшее Лафайету с июльского переворота. Палата приняла это предложение 24 декабря, через два дня по успокоении Парижа. Лафайет не был даже предуведомлен о таком решении. До сих пор Луи-Филипп уверял его, что командование национальною гвардиею всего королевства останется за ним на всю жизнь. Во время процесса министров эти уверения повторялись. Но едва процесс кончился и тишина в Париже была восстановлена, его простодушному тщеславию нанесли жесточайшее оскорбление. Решение палаты не говорило прямо об его отставке, оно только уничтожало должность, им занимаемую. В исполнение воли депутатов он послал к Луи-Филиппу просьбу об отставке и получил ответ чрезвычайно странный. Луи-Филипп говорил, что просьба генерала удивила его, что он "еще не читал газет" и что после совета министров, который соберется в тот день, он надеется убедить Лафайета взять назад свою просьбу. Луи-Филипп, очевидно, хотел показать генералу, будто бы до получения его просьбы не знал о решении палаты. Это было не натурально, неправдоподобно: все знали, что Луи-Филипп принимает самое живое участие в государственных делах и что ни одно важное решение не принимается министрами без его согласия. Особенно странна была фраза "я еще не имел времени прочесть газеты": она говорила, будто бы Луи-Филипп только из газет узнает о том, что делает правительство. Опять мы видим хитрость, доходящую до оскорбительного двоедушия. Лафайет был раздражен письмом; он, однакоже, явился в Пале-Рояль по приглашению короля. Луи-Филипп принял его с живейшим выражением привязанности, жалел о решении палаты, осуждал неловкость своих министров. Лафайет отвечал, что вопрос идет не лично о нем, что о себе он не хочет говорить, но что система, которой вообще следует правительство, угрожает опасностью свободе, что правительство не понимает условий, налагаемых на него июльскими событиями, что оно идет по ложной дороге. Характер его речи был тот, что он переходит в оппозицию. Его упрашивали остаться командиром национальной гвардии города Парижа, он отказался. Луи-Филипп умел придать делу такой оборот, что сам оставался в стороне; притом же, если палата уничтожила звание командира национальной гвардии всего королевства, то от команды над парижскою национальною гвардиею Лафайет отказался сам, и таким образом Луи-Филипп мог на другой день после свидания с Лафайетом обнародовать (26 декабря) следующую прокламацию:
Храбрые национальные гвардейцы, милые мои соотечественники, вы разделите мою скорбь, узнав, что генерал Лафайет нашел нужным выйти в отставку. Я льстил себя надеждой, что он останется вашим начальником, одушевляя вашу ревность своим примером и воспоминанием о великих услугах, оказанных им делу свободы. Его удаление от должности тем огорчительнее для меня, что достойный генерал еще так недавно принимал славное участие в поддержании общественного спокойствия, которое вы столь благородно и столь успешно охранили при последних волнениях. Потому я имею утешение думать, что сделал все зависящее от меня для предотвращения дела, которое будет для национальной гвардии предметом живого огорчения, а для меня -- истинной печали.
Но ни эта прокламация, ни тонкость, с какою была ведена вся интрига, не обманули никого: для всех был ясен истинный ход дела. Ясен был и смысл его: разрыв с Лафайетом был окончательным разрывом с тою частью либералов, которая желала придать июльской монархии демократический характер. Дюпон-Делёр, единственный представитель этой партии в министерстве, подал в отставку вслед за Лафайетом. Два месяца тому назад Луи-Филипп еще дорожил его содействием до такой степени, что пожертвовал для него всеми остальными министрами. Теперь король считал себя уже столь сильным, что не видел надобности беречь для себя опору в монархистах с демократическим направлением. Оставалась еще в связи с ним не демократическая, но все-таки прогрессивная партия умеренных либералов, представителем которой был Лафит. Мы увидим, что очень скоро Луи-Филипп нашел также ненужным беречь ее сочувствие и стал опираться исключительно на консерваторов, которые до самого конца переворота старались оставить власть за Бурбонами. По-видимому, такие люди всего менее могли бы рассчитывать на дружбу с новою династиею, возведенною на престол против их желания. Но ясны причины, по которым такой союз нравился Луи-Филиппу: они находились в качествах его характера, уже известных нам.
Партия, до июльского переворота желавшая низвержения Бурбонов, была уже оттеснена от участия в правительстве; парижские простолюдины, совершившие переворот, казались усмиренными; было уже видно, что общественные учреждения остаются почти в таком же виде, какой имели при Бурбонах. Натурально было, что в легитимистах воскресла надежда низвергнуть новое правительство, отказывавшееся от своих опор и не обещавшее нации никаких важных улучшений. Приверженцы Бурбонов начали думать, что пришло время для них действовать смело. Предлогом для первой демонстрации они выбрали 14 февраля (1831 года), годовщину смерти герцога Беррийского, который считался у них мучеником за свою династию, и сын которого остался для них королем по отречении Карла X. Легитимистские газеты объявили, что 14 февраля будет совершена в церкви св. Роха панихида по герцоге Беррийском. Но министр исповеданий написал архиепископу парижскому предостережение, говоря, что предположенная церемония может вызвать народное волнение. Главный священник церкви св. Роха не захотел рисковать и отложил церемонию. Но главный священник церкви св. Жермена, старик, сопровождавший на эшафот Марию Антуанетту, был мужественнее. Он согласился назначить свою церковь местом манифестации. Элегантный аристократический свет съехался на панихиду. В церкви собиралось подаяние в пользу солдат королевской гвардии, которые были ранены в Июльскую революцию, сражаясь за Бурбонов. Среди церкви был поставлен катафалк, изображавший гроб герцога Беррийского. В конце службы повесили на катафалке портрет герцога Бордосского, которого присутствующая публика признавала законным королем. Катафалк украсили венками: офицеры снимали свои ордена и клали на него.
Но слух о манифестации созвал на нее не одних легитимистов. Вокруг церкви собралась толпа; в ней ходили рассказы, по обыкновению преувеличенные, о том, что делается в церкви. Толпа росла, в ней раздавались угрозы. Префект полиции Бод явился для наблюдения за порядком. Служба уже кончилась и легитимисты разошлись, но толпа перед церковью все увеличивалась и шумела. Вдруг ее внимание обратилось на молодого человека с бледным лицом и длинными волосами. Он был в черном платье и смотрел на толпу молча, но с насмешкой. "Иезуит", -- закричала толпа и бросилась на него; его потащили к набережной и хотели сбросить в реку. Префект полиции с несколькими людьми поспешил спасти его. Завязалась драка и продолжалась более часа; префект полиции не мог вырваться из толпы, а толпа с криками ломилась в церковь.
Легитимисты вздумали угрожать владычеству среднего сословия, зато буржуазия решилась запугать их яростью простолюдинов { Ср. Гизо, "Мемуары", том II, стр. 169 cл.-- Ред. }. Толпою предводительствовали люди изящно одетые, с палевыми перчатками на руках. Само правительство поощряло волнение своим бездействием; войска не являлись, не являлась и национальная гвардия: она готова была подавлять демократические волнения, но не считала нужным мешать мятежу, направленному против легитимистов. Толпа вломилась в церковь и опустошила ее; все было переломано и разбито. Этот беспорядок еще продолжался, когда префект полиции, успев спасти несчастного, сочтенного иезуитом, поспешил за приказаниями к Луи-Филиппу. Король был совершенно спокоен; он оставил префекта полиции обедать с собою и таким образом прямо к нему приходили полицейские донесения о ходе мятежа. Полиция говорила, что на следующий день надобно ждать возобновления таких же сцен в больших размерах, что народ собирается опустошить архиепископский дворец. "Надобно дать им, место, где погулять, -- сказал король префекту полиции: -- охраняйте только мой дворец". Воротившись домой, префект полиции распорядился, чтобы на завтра войска были расставлены около Пале-Рояля и не двигались на другие пункты что бы ни делалось.
Утром 15 февраля народ стал собираться около Пале-Рояля. Но тут стояли войска, а дворец архиепископа был оставлен без всякого охранения. Какие-то переодетые люди втерлись в толпу и стали уговаривать ее итти на дворец архиепископа. Толпа двинулась. Тревога, созывавшая национальную гвардию, была пробита вяло, и национальная гвардия не собиралась в зажиточных кварталах. Только из двенадцатого округа, то есть из предместья св. Антония, где живут работники, явился для охранения порядка отряд под командою знаменитого Араго, ревностного республиканца, игравшего важную политическую роль в своей партии и. Когда Араго с своим отрядом дошел до архиепископского дворца, дворец был уже взят и опустошение производилось с бешенством. Пришел другой отряд национальной гвардии, под командою другого демократа, Шонена; но эти слабые отряды исчезали в толпе и не могли ничего сделать. И тут, как вчера, разрушением руководили изящно одетые люди. Араго послал за подкреплениями к командиру парижской национальной гвардии. Командир задержал посланного у себя и не дал ответа. Араго послал к нему несколько записок. Командир обещал, наконец, прислать подкрепление, но не прислал.