Подле архиепископского дворца находится церковь Парижской богоматери. Толпа хотела грабить и ее. Араго успел спасти церковь хитростью. Наверху колокольни были уже люди, которые рубили крест. Араго указал на них: "Вы видите, -- сказал он народу, -- что крест качается от ударов; колокольня очень высока, потому он кажется невелик, но в самом деле он огромный. Когда он станет падать, он сорвет с собою и тяжелую железную балюстраду с колокольни. Уходите отсюда, или многим сыновьям придется оплакивать отцов, многим женам -- мужей". Сказав это, он сам бросился бежать, будто боясь, что будет раздавлен. Толпа ринулась от церкви вслед за ним. Между тем успели подойти национальные гвардейцы и окружили церковь. Благодаря республиканскому ученому церковь уцелела.
Но разрушение продолжалось в архиепископском дворце. Араго был в бешенстве от бессилия прекратить буйство. Он приказал однакоже своему слабому отряду гнать разрушителей: но ему отвечали, что в ряды национальных гвардейцев вмешались сильные в правительстве люди и говорят гвардейцам, чтобы они не мешались в это дело. В числе других тут находился Тьер, бывший тогда товарищем министра финансов 12. Он ходил по месту опустошения с довольным лицом и с улыбкой на губах. В три часа, наконец, явился один из двенадцати легионов национальной гвардии. Араго убеждал командира легиона, чтобы он занял архиепископский дворец и вытеснил толпу. "Мне приказано только прийти сюда, повернуть назад и уйти", -- отвечал командир легиона. Он не сделал ничего для прекращения буйства По всему Парижу происходили около церквей подобные сцены. Толпа разрушала украшения снаружи церквей, смешивая католицизм с феодальным порядком. Вместе с крестами были разрушаемы на барельефах и гербах белые лилии, символ Бурбонов. В ночь 15 февраля мятеж успокоился.
Когда в палате депутатов потребовали у префекта полиции Бода объяснений о бездействии городских властей во время смут, он отвечал пустыми фразами, из которых было только видно, что он не может оправдать себя, не компрометируя Луи-Филиппа. Объяснения министра внутренних дел Монталиве были также неудовлетворительны. Участие правительства в смутах 14 и 15 февраля очевидно из подробностей, приведенных нами. Когда Араго, увидев людей, рубивших крест на церкви Парижской богоматери, хотел остановить их, они отвечали, что исполняют приказание начальства, и в удостоверение показали ему приказ, подписанный мером округа. Мер, конечно, поступал так не по собственной власти. Луи-Филипп хотел показать духовенству и аристократам, что в случае надобности может предать их ярости простолюдинов; а буржуазия возбуждала народ против врагов, которых недавно победила его помощью и которые вздумали было беспокоить ее, когда увидели, что она разорвала свой союз с народом.
Чтобы польстить народу дешевым угождением его вражде к Бурбонам, Луи-Филипп уничтожил в государственном гербе белые лилии, которые истребляемы были 14 и 15 февраля.
Он с каждым днем чувствовал себя сильнее и думал, что может, наконец, разорвать связь даже с теми умеренными, очень умеренными прогрессистами, которые сохранили влияние на дела по удалении демократов от власти. Он думал, что пришло уже время, когда он открыто может опираться исключительно на одних консерваторов. Лафит стал ему не нужен, и он оставлял ему только имя министра, отнимая у него всякое участие в делах. Цель была очевидна: ему хотелось вытеснить Лафита из министерства, и скоро Лафит увидел себя одураченным до того, что не мог не подать в отставку. Случай этот произошел следующим образом.
Северная половина Церковной области всегда была проникнута к папскому правительству такими же чувствами, как теперь. Отголосок Июльской революции произвел в легатствах восстание. Австрийцы готовились итти усмирять Болонью. Лафит не хотел дозволять вмешательства и давал инструкцию посланнику в Вене, Мезону, в этом смысле. Луи-Филипп не хотел ссориться с Австриею. Мезон доносил французскому правительству, что Меттерних13 не исполняет его требований, что австрийцы идут в легатства, и если Франция хочет предупредить их, она должна двинуть армию в Пиемонт. Эта депеша была получена министром иностранных дел Себастиани 4 марта. Президент совета узнал о ней только 8 числа из газеты "National"14. От него четыре дня скрывали важнейшее донесение посланника. Он был изумлен, потребовал объяснений у Луи-Филиппа и, все еще сохраняя преданность к нему, говорил, как опасна для самого короля дорога, по которой он идет. Луи-Филипп отвечал по своей обыкновенной методе. С наивной фамильярностью он кротко успокаивал своего друга, говорил, что будет очень огорчен его удалением из министерства, упрашивал его остаться, показывал вид, что не понимает, как произошел случай, неприятный для Лафита, что он ничего не знает о системе им осуждаемой, и советовал ему объясниться об этих вещах с своими товарищами. Лафит собрал их на другой день; но между тем уже разнеслись слухи, что король просил предводителя консерваторов, Казимира Перье, составить новое министерство15; тон, принятый министрами, окончательно убедил Лафита в справедливости этих слухов, и он подал в отставку. Ему давно было необходимо сделать это для собственной репутации. Его давно, или, лучше сказать, с самого начала, обманывали. Себастиани и Монталиве, заведывавшие важнейшими министерствами, иностранных дел и внутренних дел, действовали по инструкциям, которые получали от Луи-Филиппа мимо Лафита; иностранная политика и внутренняя политика были ведены по системе, не согласной с убеждениями первого министра.
Отставкою Лафита кончается первый и очень непродолжительный период царствования Луи-Филиппа, период так называемого либерального правительства. С министерством Казимира Перье власть решительно переходит в руки консерваторов, которых вернее будет назвать реакционерами: точнее говоря, Луи-Филипп находит уже нужным управлять исключительно посредством консерваторов. Здесь мы должны остановиться, чтобы посмотреть, какие новые учреждения получила Франция при Луи-Филиппе даже в те первые семь месяцев, когда Луи-Филипп еще находил необходимым иметь в своем кабинете прогрессистов. Мы видели характер событий: он состоял в том, что постепенно и очень быстро оттеснялись от власти люди, хотевшие развития либеральных учреждений, хотя стремления этих людей были чрезвычайно умеренны, хотя именно эти люди были основателями нового правительства, хотя Луи-Филипп знал, что они вполне преданны ему, и был им обязан признательностью и за свое возвышение, и за личную дружбу их к нему. Посмотрим, что успели сделать эти люди для развития свободы во Франции.
Мы уже говорили, что изменения, произведенные в конституции 1814 года при передаче престола орлеанскому дому, были неважны. Они ограничивались следующими вещами: католическая религия, называвшаяся в конституции 1814 года государственною религиею, объявлялась просто "религиею большинства французов"; мы увидим, что католическая партия выводила из этого нового выражения точно такие же притязания, какие прежде выводила из слов "государственная религия"; стало быть, перемена была ничтожна и не достигала своей цели, если имела целью равенство всех исповеданий перед администрациею и судом. Гораздо важнее казалась прибавка, сделанная к восьмой статье, установлявшей свободу печати: "цензура никогда не может быть восстановлена". Но, во-первых, цензура была давно уничтожена, еще при Бурбонах; а во-вторых, мы увидим, что эта гарантия оказалась очень неполна и что орлеанское правительство удержало за собою средства вредить неприязненной публицистике посредством штрафов и других наказаний типографщикам и ответственным редакторам. 14 статья, бывшая предлогом к изданию июльских повелений, была, конечно, уничтожена. Это было неизбежно. Для большей гарантии от произвольных распоряжений было прибавлено, что король не может останавливать действия законов. Но за правительством осталась власть объявлять города или целые департаменты находящимися в осадном положении, если грозила опасность законному порядку; а по осадному положению административная власть переходила от местных гражданских начальств в руки военных командиров и обыкновенный уголовный суд мог быть заменяем военным судом: таким образом, уничтожалось только одно имя, даваемое произвольным распоряжением, но оставался другой, столь же широкий способ заменять закон произволом в решительные минуты. В 16 статье было сказано, что члены обеих палат получают право предлагать проекты законов, между тем как по конституции 1814 года проекты законов мог предлагать только король, то есть министерство. Но эта Уступка была чистою формальностью: что касается собственно возможности представить проект закона, никто не мог помешать какому-нибудь перу или депутату представить полный проект закона под формою просьбы к королю о предложении палате такого закона; что же касается возможности провести проект через палату, большинство палаты депутатов принимает только такие проекты, которым не противится министерство, потому что само министерство при парламентской форме бывает представителем большинства депутатов; если парламентская форма существует на деле, а не только на бумаге, министерство само представляет все проекты, требуемые палатою депутатов, и другим членам ее не остается делать в этом отношении ничего важного с надеждою на успех. Кроме того, были сделаны публичными заседания палаты перов, на которые прежде не допускалась публика; но палата перов сама не имела большой важности. Было также постановлено, что члены палаты депутатов избираются не на семь лет, как прежде, а только на пять, и возраст, нужный для них, понижен вместо прежних сорока лет на тридцать лет, -- перемены недурные, подобно всем другим переменам, нами перечисленным, но также незначительные. Несколько важнее было то, что палата депутатов получила право сама избирать своего президента, который прежде назначался от короля. Наконец была объявлена незаконность всяких чрезвычайных судилищ. Но сами Бурбоны давно уже не прибегали к чрезвычайным судилищам, а возможность заменять обыкновенный суд военным оставалась попрежнему. Из этого перечисления реформ, произведенных при передаче престола Луи-Филиппу, мы видим, что перемен было сделано очень немного, что почти все они были совершенно мелочны, а две или три из них, которые одни могли иметь серьезное значение, не достигали своей цели, оставляя незакрытыми другие пути к произволу, подобному произвольным действиям Реставрации16, и, стало быть, казались гарантиями для свободы только по форме, а вовсе не лучше прежнего ограждали ее в действительности.
Образованные классы дорожат свободою. Они имели власть в своих руках и не сделали ничего удовлетворительного для ограждения свободы. После этого напрасно и спрашивать о том, было ли сделано что-нибудь для доставления большего благосостояния массе народа, для облегчения лежавших на ней тяжестей, были ли приняты хотя какие-нибудь средства для того, чтобы дать ей средства подняться в материальном и умственном отношениях. Для народа не было сделано ровно ничего.
Но если улучшения, произведенные при передаче власти новому королю, не могли назваться значительными или удовлетворительными даже для тех ограниченных целей, о достижении которых думали партии, захватившие власть в июльский переворот, то еще гораздо менее было сделано для развития внутренних учреждений в следующие семь месяцев, пока прогрессивные люди участвовали в правительстве.