Ничего нельзя было ожидать для дела прогресса уже потому, что после июльского переворота продолжала свое существование та палата депутатов, которая была выбрана перед июльскими событиями в оппозицию министерству Полиньяка. В те времена общественное мнение не могло быть разборчиво: борьба шла против крайнего фанатизма и произвола; каждый был хорош, кто говорил против преобладания иезуитской и феодальной партии. Кроме очень немногих, уже слишком закоснелых обскурантов, каждый назывался тогда либералом, как самый смуглый брюнет должен назваться белым, если сравнивать его с негром. Потому палата, выбиравшаяся исключительно для оппозиции Полиньяку, составилась из людей, без всякого разбора казавшихся тогда либеральными. Большинство этих людей вовсе не желало низвержения Бурбонов: оно старалось в июльские дни и в первые числа августа удержать за ними власть, ограничивая, впрочем, свое усердие словами в заседаниях своей палаты. Эти расчетливые люди перешли на сторону Луи-Филиппа, когда низложение Бурбонов было решено. Но если они держались Бурбонов, значит, они были довольны учреждениями, существовавшими при Реставрации, и прежняя оппозиция их вытекала только из мелочных несогласий, из страха, что возьмет верх феодальная партия, или из личных причин. Теперь опасения за преобладание феодалов исчезло, личные враги были побеждены, некоторые мелочи в законах были переделаны, и большинство палаты не хотело уже никаких дальнейших перемен, находя, что и сделанные перемены едва ли не слишком велики. Из либералов эти люди вдруг превратились в консерваторов, даже в реакционеров.
Таким образом, Луи-Филипп нашел палату депутатов, расположенную как можно более сократить и сузить развитие политических и общественных учреждений. Мы увидим, какие средства употреблял он впоследствии, чтобы всегда иметь такие палаты. Теперь надобно только заметить, что консерватизм этой первой палаты превосходно соответствовал его целям: он мог прикрывать свое личное нерасположение к прогрессу, говоря, что не он, а палата не хочет реформ, требуемых развитием общества. До самого 24 февраля 1848 года он постоянно- оправдывал реакционность своей политики реакционностью депутатов17. Но по обыкновенной ошибке людей тонкого ума, он не замечал, что тонкий формализм непонятен ограниченному соображению людей не тонкого ума, что они смотрят на дело проще, по своей неспособности к мудреным умственным экзерцициям. Общество скоро увидело, в чем дело; оно увидело, что большинство депутатов реакционно только потому, что Луи-Филипп хочет этого. Действительно, масса консерваторов всегда состоит из людей, у которых первая потребность -- действовать заодно с правительством, чтобы не нарушалась тишина. Правительству нужно только показать, что оно искренно хочет реформ, и эти люди сами станут хотеть реформ, потому что их судьба: поддерживать правительство во всем и всегда, для избежания всяких нарушений тишины. Это мы замечаем вообще, и более по отношению к позднейшим временам июльского периода; но дело с первою палатою депутатов июльского правительства, о котором мы должны теперь говорить, было еще гораздо проще. По принципам парламентского правления, было очень странно, что палата, созванная королем одной династии, спокойно продолжает быть палатою короля другой династии, как будто и не произошло переворота. Сущность парламентской формы состоит в том, чтобы депутаты служили представителями господствующего в обществе настроения; потому, если произойдет в обстоятельствах общественной жизни слишком большая перемена, которая имеет влияние на настроение умов, практика парламентаризма требует новых выборов, чтобы депутаты выражали собою не минувшее, а настоящее расположение общества. Формального закона на это быть не может, потому что дело зависит от настроения умов и нельзя подвести под формальные рубрики того, при каких случаях происходит перемена в настроении умов. Таким образом, Луи-Филипп мог, не нарушая законных форм, сохранить палату, выбранную при Карле X. Но для каждого очевидно было, что июльский переворот и перемена династии должны были вызвать потребность в новых выборах. Если Луи-Филипп не производил их, каждый понимал, что причина этого--внутреннее довольство короля характером палаты. Формально Луи-Филипп имел за собою право действовать так, как действовал; но и теперь, как постоянно во все время своего правления, он, слишком надеясь на возможность оправдаться формальным образом, пренебрегал тем, что сущность дела, понятная для всех, компрометирует его. Первая палата его действовала реакционно, непопулярно, и непопулярность переходила с нее на Луи-Филиппа, сохранявшего палату, стало быть довольного ею.
Палата во всем показывала, что довольна прежними учреждениями и не хочет реформ. Если кому, кроме парижских простолюдинов, июльская монархия была обязана своим возникновением, то, конечно, газетам. Они проложили Луи-Филиппу путь к престолу. Неумение понять важность их сочувствия, то есть важность сочувствия со стороны общественного мнения, было причиною погибели Бурбонов. Луи-Филипп с первого же раза стал держаться той же ошибочной системы. В законодательных вопросах его желания прикрывались решениями палаты депутатов: когда здесь и при всех следующих законодательных вопросах мы будем говорить о большинстве палаты, читатель постоянно должен понимать слова "большинство депутатов" в смысле: "те депутаты, действия которых соответствовали системе Луи-Филиппа, которые составляли большинство в палате только потому, что Луи-Филипп находил это нужным для своих целей". С этим замечанием скажем, что первым важным решением палаты депутатов по учреждении нового правительства было выражение решимости сохранить те законы, которые при Бурбонах предназначены были для стеснения журналистики. В начале ноября были прения о предложении Траси уничтожить газетный залог (cautionnement18) и о предложении Барта уничтожить газетный штемпель (timbre). Обе эти вещи были тяжелы для газет. Взнос огромной суммы при основании газеты в виде залога, конечно, затруднял основание новых газет. Еще тяжеле было правило, что газеты могут быть печатаемы только на бумаге, к которой приложен штемпель, стоивший несколько сантимов. Этою платою за штемпель годовая цена газет значительно возвышалась, то есть сильно ограничивалось их распространение в публике. Само собой разумеется, что эти стеснительные меры в сущности производили действие, противное тому, какого ожидало от них правительство: чем меньше было число газет, тем сильнее была каждая из них, и малочисленность газет, принадлежавших каждой партии, не давала партии простора раздробляться на многочисленные оттенки, раздоры между которыми ослабляли бы партию: имея один орган, члены партии невольно держались плотно между собою. Уменьшение числа экземпляров газет, производимое штемпелем, нимало не мешало расходиться их мнениям в публике: напротив, малочисленные люди, читавшие газеты, естественно становились руководителями остальных, и любопытство этих остальных, которое могло бы молча удовлетворяться чтением дешевых газет, теперь вело к расспросам, разговорам, шумным спорам, всегда оказывающим больше влияния на мысли, чем одинокое чтение. Но, по обыкновению, реакционеры замечали только внешнее действие своих распоряжений, не соображая этого внутреннего результата, вредного для них самих. Они видели, что штемпель и залог вредят газетам -- этого было для них довольно; того, что и штемпель и залог увеличивают влияние газет и содействуют организованию плотных партий, реакционеры не замечали. Потому предложение об отмене штемпеля было отвергнуто палатою; точно так же отвергла она предложение об отмене залога, и, между прочим, Гизо надменно сказал: "Залог должен быть сохранней, потому что служит гарантиею, показывающею принадлежность людей, основывающих газету, к известному классу общества". Это значило, что благонамеренными и почтенными людьми признаются только люди зажиточного класса. Можно судить, как действовали такие надменные мнения на гордых парижских пролетариев. Правительство с первого же раза выказало, что не любит и боится газет. Мы постоянно будем видеть, какой вред приносила ему такая система, которая, наконец, и довела июльскую династию до падения.
Но иной системы относительно газет, то есть общественного мнения, не могла держаться консервативная партия. Без удовлетворения современным потребностям, она не могла ждать от общественного мнения похвал своей политике. А все законы, составлявшие предмет совещаний палаты депутатов, имели характер, не соответствовавший нуждам общества.
Франция страдала от централизации и бюрократии. Эти формы управления были организованы Наполеоном сообразно деспотическому характеру всей его системы. Он не хотел терпеть никакой самостоятельности в обществе, хотел, чтобы все зависело лично от него, докладывалось ему и решалось им. Реставрация, стараясь истребить все хорошее, перешедшее в законы Наполеона из постановлений предшествовавших ему национальных собраний, усердно сберегла все дурные элементы, введенные в законодательство его стремлением к произволу. Луи-Филипп подражал Бурбонам. Города и сельские округи не имели независимости в своих делах; они управлялись распоряжениями префектов и подчиненных префектам чиновников. Закон о муниципальной организации, принятый палатою депутатов в половине февраля 1831 года, ничего не изменял в этом положении и не возвращал самостоятельности общинам. Также неудовлетворителен был избирательный закон. Реставрация хотела сосредоточить влияние на дела в руках одного высшего сословия; средством к этому служил ей высокий избирательный ценз, по которому депутатов назначали только люди богатые, платившие до 300 франков прямых налогов с имущества. (Приблизительно считая, это значило то же, что владеть имуществом в 45 000 франков.) При таком цензе из 33 миллионов французов только 80 тысяч были избирателями. Такая тесная привилегия с самого начала служила предметом всеобщего негодования. Надобно было понизить ценз. Палата упорно боролась против общественного мнения, стараясь, чтобы понижение было как можно незначительнее. Она хотела остановиться на 240 франках, но принуждена была опуститься до 200 франков. Таким понижением число избирателей удвоилось: но все-таки они составляли малочисленный привилегированный класс в массе населения. Перед февральскою революцией) из 36 миллионов жителей Франции только 200 тысяч были избирателями: из 50 человек взрослых мужчин только один имел право участвовать в выборе депутатов. Читатель знает, что упорство, с которым орлеанское правительство защищало такую неудовлетворительную систему, отказывая во всяком расширении избирательного права, послужило прямою причиною февральской революции. Благовидность высокому цензу хотели придать уверением, что он служит гарантиею известной степени образованности, необходимой для избирателя. Но фальшивость такого предлога слишком обнаруживалась тем, что палата отвергла предложение дать право выбора лицам, звание которых служит уже ручательством за их образованность. Было предлагаемо, чтобы профессора юридических наук, медицины и других университетских факультетов, нотариусы, адвокаты, судьи, офицеры становились избирателями, хотя бы и не имели требуемого цензом состояния. Эти предложения были отвергнуты, хотя звание профессора, конечно, служит более верным признаком образованности, нежели простое владение участком земли или домом, платящим 200 франков залога. Цель высокого ценза была очевидна: человек зажиточный предполагался более твердым консерватором, нежели человек без состояния; высокий ценз избирателей служил просто ручательством за консервативность их депутатов. Но этим соображением руководились сами консерваторы, а Луи-Филипп имел и другой расчет, которым так хорошо пользуются английские олигархи в маленьких городках, где 150 или 200 человек выбирают двух депутатов. Чем малочисленнее кружок избирателей, тем легче приобрести в нем большинство голосов личными сделками с каждым избирателем. Мы знаем, как продаются голоса в маленьких английских городах и как невозможен подкуп в английских больших городах. Так, Луи-Филипп рассчитывал, что у правительства будут средства набрать 300 голосов в каком-нибудь департаменте предоставлением каждому из этих людей каких-нибудь личных выгод, и что 300 голосов составляют большинство, если число всех избирателей в целом департаменте только 500 или 550 человек. Но орденов, должностей, выгодных подрядов и денежных подарков недостало бы у министерства, если бы понадобилось подкупать не сотни, а десятки тысяч людей. Нам придется рассказывать много примеров того, как нагло производился подкуп, особенно в министерство Гизо. В последние годы июльской монархии было всем известно, что большинство депутатов, поддерживающих кабинет, выбирается людьми подкупленными и потому безнаказанно дает подкупать себя. В те времена всеобщее право выбора считалось само по себе достаточною гарантиею для составления такой палаты, которая действительно была бы представительницею общественных потребностей. Теперь, когда опыт показал, что всеобщим избирательском дается власть обскурантам и реакционерам, многие лучшие люди потеряли веру в этот принцип. Дело в том, что и тут, как во всех исторических делах, разные условия общественного благосостояния связаны одно с другим, и какое из них ни возьмете в отдельности, оно оказывается непрактичным без других условий. Политическая власть, материальное благосостояние и образованность -- все эти три вещи соединены неразрывно. Кто находится в нищете, тот не может развить своих умственных сил; в ком не развиты умственные силы, тот не способен пользоваться властью выгодным для себя образом; кто не пользуется политическою властью, тот не может спастись от угнетения, то есть от нищеты, то есть и от невежества. Эта неразрывность условий, похожая на фальшивый логический круг, приводит в отчаяние людей нетвердых духом или нетерпеливых. Но что же делать, если так устроен свет? Нам, вероятно, будет случай поговорить об этом подробнее, если мы доведем рассказ о французской истории до тех времен, когда вопрос о всеобщем избирательстве получил практическую важность и когда потом первые опыты всеобщего избирательства оказались так неудачны. Теперь заметим только, что не одно всеобщее избирательство, а все права и блага общественной жизни находятся теперь и, вероятно, долго еще будут находиться в нелепом положении, представляясь возможными только как результаты таких фактов, которые сами должны служить их результатами. Разумеется, мы говорим только о Западной Европе. Например, при нынешней воинственности французов невозможно им достичь благосостояния; но только благосостояние может отучить их от нелепой воинственности. Например, невозможно для них стать народом здравомыслящим, пока половина мужчин и почти все женщины находятся у них под влиянием переодетых и непереодетых иезуитов: но избавиться из-под власти иезуитов могут они только тогда, когда станут народом здравомыслящим. Если надобно называть фальшивым логическим кругом, когда А может быть порождено только существованием Б, а Б, в свою очередь, может быть порождено только существованием А, и когда А и Б, существование которых необходимо для нации, одинаково не существуют иди почти не существуют, -- если надобно называть фальшивым кругом такое положение обстоятельств, то все народы всегда находились в этом фальшивом кругу; потому-то прогресс и шел всегда и теперь идет с такою страшною медленностью. Но если все-таки было некоторое, хотя очень медленное движение вперед, то, значит, этот фальшивый круг не абсолютно сковывает развитие жизни. Дело в том, что если каждое условие благосостояния порождается только совокупностью всех других условий, то успех, сделанный каким бы то ни было из них, все-таки отражается несколько благоприятным образом на других условиях, как бы неудачны ни были его действия в собственной частной сфере, какими бы разочарованиями ни печалили эти частные последствия людей, слишком надеявшихся на всемогущество одинокого условия. Возьмем, например, результаты декрета, внезапно давшего каждому взрослому французу голос на выборах. Прямой результат декрета противоречил ожиданиям всех честных французов19. Но что же из того? Разве все-таки не послужил этот декрет на некоторую пользу французскому обществу? Теперь увидели, что невежество поселян губит Францию. Пока не имели они голоса, никому не было заботы об этой страшной беде. Никто не замечал, что в основе всех событий французской истории всегда лежало невежество поселян. Болезнь была тайная и остававшаяся без лечения; но все-таки она изнуряла весь организм. Когда поселяне явились на выборы, тогда замечено было, наконец, в чем сущность дела. Увидели, что ничего истинно полезного не может быть осуществлено во Франции, пока честные люди не займутся воспитанием поселян. Теперь это делается, и усилия все же не остаются совершенно бесплодными. Раньше или позже поселяне станут рассудительнее, и тогда прогресс для Франции станет легче.. Успокоимся же: хотя бы всеобщее избирательство и не удержалось при восстановлении законных учреждений во Франции, хотя бы горькие плоды, принесенные декретом о нем, и заставили общественное мнение на время отвергнуть всеобщее избирательство, все-таки декрет о нем, при великом прямом вреде, принес косвенным образом несравненно большую пользу. А со временем, когда горечь первой неудачи пройдет, общественное мнение возвратится к мысли о праве каждого француза быть участником в общественной власти, и масса будет при восстановлении этого права подготовлена пользоваться им лучше, нежели воспользовалась при первом его установлении. Не говорим уже о том, что как бы сильна ни оказалась при восстановлении законных учреждений реакция общественного мнения против всеобщего избирательства, все-таки ценз будет установлен несравненно ниже того, какой отменен декретом о всеобщем избирательстве.
Консервативный принцип требовал, чтобы только малочисленный привилегированный кружок владычествовал над общественными делами: это было сделано сохранением высокого ценза. Натуральным образом, охранение порядка, установляемого представителями привилегированного кружка, можно было вверять также только избранным по своему состоянию людям. С этою целью, при учреждении национальной гвардии было решено, чтобы она имела довольно дорогой мундир; благодаря необходимости такого расхода национальная гвардия составилась только из людей зажиточных. Бедный класс, совершенно удаленный от участия в делах, имел против себя вооруженную силу, готовую наказать "всякую преступную попытку к ниспровержению существующих учреждений". Судить об этом каждый может как угодно; но дело в том, что кто не имеет власти, кто не имеет оружия, о том никому не нужно заботиться: что за радость хлопотать в чужую пользу? Действительно, во весь орлеанский период ничего не было сделано в пользу массы.
Мы видели характер системы, господствовавшей в те немногие первые месяцы июльской монархии, пока Луи-Филипп находил нужным терпеть в своем кабинете прогрессистов. Если в это время не было сделано почти ничего для развития общественных учреждений, если и то очень немногое, что было сделано под напором еще незаглохнувших требований взволнованного в июле общества, было сделано так, чтобы сузить реформы в возможно меньшие размеры, -- если упорный консерватизм владычествовал над июльскою системою даже при Лафайете, Дюпон-Делёре и Лафите, то, разумеется, еще сильней выказался этот принцип, когда управление перешло исключительно в руки чистых консерваторов и предводитель их, Казимир Перье, стал главою министерства.
Казимир Перье во многих книгах называется человеком непоколебимой твердости характера, -- этою репутациею он был обязан своему страшно грубому высокомерию и страсти к самовластию. Он приходил в негодование от каждого слова, сказанного поперек ему, вспыхивал и изливался желчною бранью. При мягкости французских общежительных форм такие манеры отуманивали многих. Но в нашем обществе подобные люди встречаются часто, мы поприсмотрелись к этим юпитерам-громовержцам и знаем, как судить о них. Под грубым высокомерием скрывается обыкновенно трусливость, как мы знаем по ежедневному опыту. Казимир Перье также был труслив, -- он блистательно выказал это качество в июльские дни, когда бледнел, дрожал, прятался усерднее всех своих товарищей депутатов. Но при отсутствии опасности он был очень заносчив. Находя в Луи-Филиппе человека мягкого, деликатного, Казимир Перье обращался с ним грубо, -- это ставилось ему в заслугу как доказательство независимости характера. Но при своем тонком и терпеливом уме, Луи-Филипп дозволял ему грубить, потому что Казимир Перье трудился в пользу личной власти короля, которому резко запрещал вмешиваться в дела. Высокомерный министр душил либерализм; Луи-Филипп с улыбкою смотрел на рьяность грубияна, приучавшего и министров, и депутатов к послушанию. Луи-Филипп имел довольно ума, чтобы жертвовать своему расчету щекотливостью самолюбия.
Не все были так расчетливы; придворный круг не любит дельцов, которые третируют его с пренебрежением, и Казимир Перье с первого же раза имел удовольствие выказать свою силу в полном блеске. На другой день по своем вступлении в министерство, явившись во дворец, он увидел на всех лицах недовольство и недоверие. Придворные дерзко перешептывались, когда новый министр проходил мимо них, и бросали на него враждебные взгляды. Он вошел в зал, где ждала его королевская фамилия. Король был любезен, королева вежлива с ним, но принцесса Аделаида, сестра короля, уважавшего ее советы, выказывала ледяную холодность, а старший сын короля, герцог Орлеанский, не скрывал своего нерасположения к новому министру. Казимир Перье побледнел, стиснув зубы от досады, подошел к королю и попросил его поговорить с собою наедине. Они вышли в соседнюю комнату, и Перье резким тоном сказал: "Государь, прошу у вас отставки". Король изумился, смутился, начал говорить, что не понимает причины его неудовольствия. "У меня враги в клубах, у меня враги при дворе, -- продолжал Перье: -- этого слишком много, государь, слишком много. Бороться против стольких врагов в одно и то же время невозможно". Луи-Филиппу нельзя было ссориться с ним: отставка через день по принятии должности наделала бы слишком миого шума, а вражда Казимира Перье была бы страшна. Король старался смягчить его любезностями. Министр был непреклонен. Луи-Филипп позвал сестру и сына, объяснил им раздражение Казимира Перье и сказал, что надобно умилостивить его. Заставив их просить себя, выказав свою силу над ними, Перье согласился остаться министром.
Товарищами Казимира Перье были люди незначительные, не осмеливавшиеся противоречить ему {Военным министром был маршал Сульт; министром иностранных дел Себастиани. "История десяти лет". Просим сравнить это примечание с нашим предисловием. Другими министрами были: финансов -- барон Луи; юстиции -- Барт; просвещения и вероисповеданий -- Монталиве; торговли -- д'Аргу; морских сил -- Риньи.}. Один маршал Сульт20 мог бы не смиряться перед главою министерства, но он не имел охоты спорить, лишь бы ему самому не мешали деспотически распоряжаться в военном министерстве и увеличивать свое богатство, потому что он был жаден к деньгам.