Казимир Перье открыто высказал свою программу, явившись в палату 18 марта (1831 года). Он объявил, что июльский переворот не был делом народного восстания, что он хочет подавить партии, иначе понимающие характер этого события, что Франция не будет оказывать никакой помощи народам, восставшим против своих правительств. Консервативное большинство палаты совершенно сочувствовало такой системе.
Но первые действия Казимира Перье для подавления враждебных партий не всегда сопровождались успехом. Впечатление, произведенное июльскими событиями, не совершенно еще изгладилось, и преследуемые смущали преследователей, напоминая о том, что дали им власть.
В июле 1830 года число республиканцев было чрезвычайно мало: оно было очень невелико и теперь, но все-таки возрастало по мере того, как все яснее становилось, что реформ нельзя ждать. Некоторые из прежних политических обществ, имевших только общее либеральное направление, начали принимать решительно республиканский цвет. Самым важным из них было "Общество друзей народа (des Amis du peuple)", членами которого по преимуществу были молодые люди, предводительствовавшие народом в июльской битве. Заседания "Друзей народа" сначала были публичные. Они происходили в обширной зале манежа Пеллье, в присутствии многочисленных зрителей. В конце сентября правительство именем Лафайета, бывшего тогда командиром национальной гвардии, убедило "Друзей народа" отказаться от публичности заседаний и перенести их в какую-нибудь частную квартиру. Средства общества не были ничтожны, потому что оно отправило батальон волонтеров на помощь бельгийцам против короля голландского. Оно вело сношения с департаментами, издавало резкие прокламации. В начале октября президент общества, Гюбер, был потребован к суду за одну из этих прокламаций, которая была найдена оскорбительною для палаты депутатов. "Господа, -- публично сказал он судьям: -- странно видеть вас, всего через два месяца после Июльской революции, призывающими на свой суд людей, бывших не чуждыми успеху этой великой борьбы. Я не буду иметь непростительной слабости признавать вас за своих судей и защищаться перед вами. Судьи, служившие Карлу X, объявите, что вы не можете произносить надо мною приговора. Народ снял с вас власть, возвратив свободу вашим жертвам, и вы сами подтвердили его приговор, бежав, когда другие сражались. Взгляните на нашу трехцветную кокарду: два месяца тому назад вы стали бы позорить ее, называя эмблемою мятежа. Как вы отважитесь с прежнею самоуверенностью судить людей, носивших ее наперекор вашим наказаниям? Как вы отважитесь, сидя на ваших креслах, с которых сняты лилии, выносить взгляд людей, которые изгнали кумира, погубившего столь многих?" Народ аплодировал этому гордому языку, и судьи еще робели перед обвиняемыми.
Мы говорили, что во время волнений 21 и 22 декабря народ рассчитывал на содействие артиллеристов 2-й батареи национальной гвардии. Они действительно хотели соединиться с народом, и на луврском дворе, ими занимаемом, произошло некоторое волнение. Девятнадцать человек артиллеристов были преданы суду. Главными из обвиненных были командиры 2-й батареи, Гинар и Кавеньяк, и Трела, записавшийся в нее простым артиллеристом.
Двое из этих людей, быть может, известны читателю по событиям 1848 года: Гинар командовал тогда одним из легионов национальной гвардии и действовал смелее других командиров; Трела был министром публичных работ в июне и имел несчастие, оказавшись уже человеком отсталым, сделать или одобрить безрассудные распоряжения, следствием которых было июньское восстание. Третий, Годфруа Кавеньяк, брат Эжена Кавеньяка, сделанного диктатором в июньскую битву21, был уже и в 1830 году одним из главных людей республиканской партии, а по смерти Армана Карреля стал ее предводителем; его славе Эжен Кавеньяк был обязан своим возвышением, которым так плохо воспользовался. В то время все они были еще молодые люди. Их и шестнадцать человек других обвиняли в намерении произвести восстание для провозглашения республики. Процесс их был веден уже в апреле 1831 года при министерстве Казимира Перье.
Когда обвиненные вошли в залу суда, сотни зрителей приветствовали их аплодисментами. Не думая защищаться, Кавеньяк и его товарищи сами нападали на своих обвинителей, то с желчною ирониею, то с гневною серьезностью. Прения продолжались несколько дней, сочувствие зрителей к обвиняемым возрастало с каждым днем. Доктор Трела, человек строгих нравов и нежного, сострадательного характера, был любимцем бедняков, потому что бесплатно ходил лечить и утешать их. Он представил трагическую картину нищеты, свидетелем которой постоянно был, напоминал о не сдержанных обещаниях, о забытых услугах. После него говорил Годфруа Кавеньяк, изящный и блистательный, но весь предавшийся серьезному изучению общественных вопросов, человек замечательного ума и великого красноречия. Он начал оправданием памяти своего отца, который служил тому же делу, как и он, и был оклеветан вместе с другими деятелями времен, предшествовавших учреждению директории. "Я наследовал свои принципы, -- сказал он. -- Наука утвердила меня в направлении, которое естественно получил мой политический взгляд, и теперь, когда, наконец, представляется мне случай произнести слово, гонимое другими, я без страха и без аффектации объявляю свое задушевное убеждение: я -- республиканец". "Республиканскую партию обвиняют в заговорах, -- продолжал он, -- это обвинение пусто: с тех пор как совершаются революции, заговорами не стоит заниматься. Республиканская партия так уверена в своей будущности, что может ждать ее терпеливо и полагаться в судьбе своей на счастие нации. Республиканцы предоставляют самому правительству вести заговоры на погибель нынешних учреждений ошибками и неправдами, которые оно совершает. Республиканцам нет нужды торопиться: они знают, что есть в обществе разлагающий элемент, столь сильно разрушающий все прежние средства к управлению, что власть неизбежно должна быть пересоздана. Управлять обществом без коренных преобразований теперь труднее, нежели изменить все учреждения. Против республиканцев вызывают воспоминания Конвента; но из всех правительств, сменившихся во Франции, один Конвент не был низвергнут, а добровольно отдал власть, сходя со сцены победоносно". Он доказывал, что республиканская форма правления -- самая приличная и удобная для Франции, что Франция стремится к ней, и заключил свою речь словами: "Мы исполняли свою обязанность к отечеству, и Франция найдет нас готовыми на призыв ее всегда, когда мы понадобимся ей; все, чего бы ни потребовала она от нас, мы отдадим ей". Аплодисменты публики служили продолжением его речи, При таком сочувствии зрителей, при такой смелости обвиненных адвокатам их почти не нужно было защищать их; они были оправданы. Зрители бросились к обвиненным, чтобы проводить их с триумфом. Гинар, Кавеньяк и некоторые другие успели скрыться от готовившейся им овации; Гилье был пойман и отнесен домой на руках, несмотря на все свои просьбы и усилия. Трела и д'Эрбенвиль сели в карету и велели кучеру ехать скорее, но толпа нагнала карету, остановила ее, со всех сторон посыпались цветы, народ отпрягал лошадей. Трела и д'Эрбенвиль напрасно говорили народу, что он должен сохранять гордость и в изъявлениях сочувствия, что такие знаки симпатии неприятны для них самих: толпа, не слушая их, повезла на себе карету, и по всей дороге до квартиры Трела поезд двигался среди аплодисментов и криков. Это было 15 апреля (1831). Министерство было раздражено и хотело загладить свою неудачу насилием. На другой день по улицам Парижа ходили войска, как будто для того, чтобы вызвать народ к столкновению. Но республиканцы убедили его сохранить тишину.
В это время приближалась раздача медалей за июльские дни. На медали хотели сделать надпись "дана королем". 1 200 человек, которым назначалась медаль, собрались в Сомонском пассаже и решили не принимать медали, если эта надпись на ней не будет уничтожена. Под влиянием судебного поражения, правительство уступило и уничтожило надпись. Казимиру Перье самому было приятно иметь тут новый предлог, чтобы уколоть Луи-Филиппа.
20 апреля были отсрочены заседания палаты депутатов, а 3 мая она была распущена и назначены новые выборы. Ничтожность перемены, сделанной в избирательном законе слабым понижением ценза с 300 на 200 франков, обнаруживалась тем, что в новой палате большинство осталось прежнее; это значило, что сохранили преобладание те же самые классы, какие имели его и до Июльской революции. Наш вообще печальный взгляд на историю происходит вовсе не от того, чтобы мы отрицали прогресс: напротив, много раз мы доказывали, что прогресс есть следствие причинной связи, неизменно действующей повсюду и всегда, что он имеет за собою такую же необходимость и неизбежность, как те законы, о которых говорят естественные науки, как закон тяготения или химического сродства. Несомненно был некоторый прогресс и в истории Франции за те годы, события которых мы рассказываем. Ценз в 200 франков все же лучше ценза в 300 франков, и все же оказывал несколько лучшее действие. Прогрессисты в новой палате были сильнее, нежели в прежней. История грустна только потому, что прогресс идет очень медленным шагом, подобно геологическому и зоологическому развитию. Климат Франции стал теперь несравненно мягче и благоприятнее для человека, чем был во время Цезаря, когда покрывали Галлию леса и болота. Мы нимало не отрицаем того, что и человеческая жизнь во Франции теперь гораздо лучше, нежели в XV, или XVII, или XVIII веке. Печально только то, что улучшение в жизни идет так медленно, что лишь наука открывает его посредством своих тонких наблюдений, как только она открывает его и в климате, а для простого практического чувства улучшение и в климате, и в жизни слишком мало заметно. Впрочем, так было всегда, и наше поколение не имеет основания жаловаться на свою судьбу: более счастливых поколений не бывало. Эти последние слова могут служить к смягчению гнева, который мы заслуживаем со стороны умеренных либералов, восторгающихся настоящим временем: эти почтенные люди могут с торжеством сказать: ну, вот вы сами признались, что наше поколение самое счастливое во всей истории, стало быть, оно очень счастливо. Мы не будем возражать.
Итак, прогресс был, прогресс удивительный, великий. В новой палате число прогрессистов удвоилось; еще несколько голосов, всего каких-нибудь 20 или 30 голосов, и они имели бы большинство. Близка победа. И действительно, через несколько лет досталась им победа. Мы увидим, как стали они держать себя тогда, много ли хорошего они сделали для родины, когда получили власть. Впрочем, мы нимало не станем винить их, если окажется, что они сделают не очень много; мы не станем упрекать их в измене убеждениям, в неисполнении обещаний. Обещания были и малы, и неопределенны, а в убеждениях своих огромное большинство прогрессистов всего на один миллиметр, т. е. на одну сороковую часть вершка, расходилось с консерваторами. Но из-за этого миллиметра шел спор, поднимались крики, будто о завоевании целых областей.
При самом открытии палаты прогрессисты доказали увеличившуюся свою силу. Правда, им не удалось сделать президентом своего кандидата Лафита: но зато, воспользовавшись некоторым раздроблением консервативных голосов, они сделали вице-президентом Дюпон-Делёра, который недавно вышел из министерства за свой демократизм. Это было неудачею для министерства, и Казимир Перье подал в отставку. Но тут же пришло известие, что голландская армия вступила в Бельгию; являлось важное дипломатическое затруднение, нельзя было Франции иметь министерский кризис в такое время, и министерство Казимира Перье взяло назад свою отставку. Победа, уже достававшаяся прогрессистам, ускользнула из их рук и власть осталась за консерваторами. Вот один из примеров гибельного влияния, какое постоянно имеет забота о внешних делах на развитие внутренней жизни общества. Если бы мы не поставили себе за правило исключать внешнюю политику из нашего рассказа, мы на каждом шагу встречались бы с подобными примерами. Но нам кажется, что подтверждение полезной мысли, доставляемое этими примерами, далеко перевешивалось бы вредом, происходящим от уклонения мысли читателей и наших собственных соображений от истинно важного предмета, от внутренних дел, к пустым интригам и ничтожным запутанностям.