Факты приводят нас к утвердительному ответу. Они показывают, что невольничество с страшной быстротой увлекало наши колонии к гибели; что, продлись оно еще полстолетия, положение их стало бы неисправимым. С другой стороны, эти факты нам показывают, что теперь под влиянием свободы наши колонии с каждым днем становятся богаче и счастливее. Торговля их расширяется, земледелие совершенствуется, население становится развитее, промышленнее, нравственнее.
Никогда еще судьба целого народа не подвергалась столь коренному перевороту, как тот, который испытали 800 000 британских негров при переходе из рабства к свободе. Когда в ночь 31 июля 1834 года начал раздаваться звук двенадцатичасового колокола, они еще были, в глазах закона, вещами, движимым имуществом, вьючным скотом, собственностью своих владельцев; когда замолк этот звук, они стали людьми свободными, поднялись до уровня тех самых людей, которые прежде владели ими. Весь порядок вещей изменился до такой степени, что теперь нелегко составить себе живое понятие об уничтоженном состоянии общества, хотя еще осталось достаточное количество следов от главных черт этого безобразного прошедшего. Просматривая кипы документов о невольничьих колониях во время борьбы за эманципацию, мы были удивлены ужасными размерами жестокости, порождаемой невольничеством. Есть много людей, убаюкивающих себя легким и сладким убеждением, что плантации наши пользовались благами кроткого управления и что рассказы о варварстве, будто бы господствовавшем в них, -- не более, как чистый вздор. Мы нашли слишком много причин переменить свой взгляд на этот вопрос. Но, несмотря на мрак рабства, на его слишком частые ужасы, кажется, что и в этой атмосфере иногда играл солнечный луч. Восхитительная картина блестящей стороны невольничества показана нам Льюисом5, человеком с поэтической душой и чрезвычайно добрым сердцем, поехавшим на свои плантации по сознанию своих обязанностей относительно невольников. Он прибыл в Ямайку 1 января 1816 года. Тяжелые работы обора жатвы только что кончились, и негры находились в самом веселом расположении духа. Воздух был упоительно благоуханен. Запах пахучих дерев напоминал Льюису "живительный, пропитанный благоуханиями воздух рая". Местность имела чрезвычайно живописный характер, при яркой зелени растительности, и оживлялась игрушечным видом негритянских домиков, окруженных небольшими садами с пахучими кустарниками. Радость невольников при виде своего господина выразилась шумно. Они пели, плясали, кричали, шутя толкали друг друга, катались по земле; и все наперерыв, мужчины, женщины и дети, громко болтали. Матери подымали своих черных, лоснящихся ребятишек, смеясь во весь рот, и кричали: "Масса, масса {Сударь. -- Ред. }, посмотри: вот будет массе хороший негритенок". Была и женская красота для пополнения картины. Представительницей ее была Мери Уайггинс, негритянка чистой крови с великолепными зубами, с кротким и блестящим взором. Старые слуги семейства Льюиса собрались взглянуть на него и обнаружили теплоту энтузиазма, составлявшую необыкновенно приятный контраст с холодными английскими манерами. Он расчувствовался в атмосфере добрых взглядов и кротких слов, ждавших его ответной улыбки. Пурпурные горы с трех сторон замыкали местность, домики, рассеянные вокруг, давали всей сцене вид необыкновенной жизни. Картина была тем заманчивее, что вся обстановка отличалась щеголеватым видом. Негры были одеты в куртки и панталоны совершенно белые или с красными и голубыми полосками. Тут толпа негров несла на головах спелый тростник на мельницу. Там другая относила выжимки. Стада индюшек искали под деревьями убежища от зноя. Река была наполнена утками и гусями. Кузнецы и плотники стучали молотами и топорами. Тяжелые телеги, запряженные шестью или восемью волами, свозили с полей груды маиса. Черные ребятишки укладывали его в магазины или дрались со свиньями, такими же черными, как и они сами, и с такой же деятельностью принимавшимися красть зерно, чуть только ребятишки выпускали их из виду. Вот картина, поразившая взор мистера Льюиса, когда он явился на открытой галлерее своего дома.
Вот каким аркадским благоденствием пользовались невольничьи плантации доброго и богатого владельца. Но оказывается, что и этот эдем не был безусловно счастлив.
Под кротким управлением мистера Льюиса дела шли очень мирно; но и тут он стал замечать вещи, которые далеко ему не нравились. Он сам говорит, что "безмерны были его удивление и досада", когда он открыл, что делалось в плантации прежде, чем стали ожидать его приезда. Письма его отца постоянно были наполнены самыми положительными приказаниями о хорошем обращении с невольниками. Управитель, которого он выбрал, пользовался отличнейшей репутацией. При всем том, он позволил надзирателю -- своему помощнику -- обращаться с неграми так жестоко, что было время, "когда они положительно вынуждены были взбунтоваться, и почти все лучшие невольники разбежались...." "Если бы я сам не отправился на Ямайку, -- прибавляет мистер Льюис, -- то, по всей вероятности, не имел бы и самой неполной идеи о том, какому ужасному обращению были подвергнуты эти несчастные создания". Его управитель ничего не сказал ему прямо, а только покачал головой и дал ясно понять бедному Льюису, что с невольниками нельзя иметь дела без бича. Необходимость этого двигателя скоро выяснилась самому Льюису, потому что вместо 33 бочек сахару в неделю, которые выделы-вались до его прибытия, невольники стали выделывать всего 13 бочек. "Негры развращены", -- замечает Льюис; но скоро он пришел к тому же заключению и относительно белых, живших в колонии: плантаторы обвинили его перед судом за излишнюю снисходительность к его же собственным невольникам. Осматривая другую свою плантацию, которую считал "совершеннейшим подобием рая", он к прискорбию увидел, что она была "адом на земле".
А каким земным адом были плантации других владельцев, можно судить по простому, неприкрашенному рассказу мистера Уитли, бывшего в 1832 году бухгалтером в плантации Нью-Грунд, на Ямайке. Рассказ этот так жив, что мы решаемся передать одну из многих сцен, находящихся в нем. Заметим, что эти возмутительные жестокости вовсе не были явлением исключительным.
"12-й пример. Замужнюю женщину, мать нескольких человек детей, однажды утром притащили к дому надзирателя, обвиняя в покраже курицы. Доказательством преступления представили несколько перьев, будто бы найденных в ее хижине. Надзиратель спросил ее, может ли она заплатить за птицу. Она дала ему какой-то ответ, которого я не мог ясно расслышать. Надзиратель повторил свой вопрос и снова получил такого же рода ответ. Тогда он сказал: "Разложите ее". При этих словах женщина наполнила воздух криками ужаса; лицо ее страшно изменилось, губы мертвенно побледнели. Надзиратель с ругательством повторил свое приказание. Женщину тогда растянули на земле, два негра стали держать ее. Платье и рубашка были сорваны с ее спины, и, обнажив ее таким грубым образом, ее подвергли ударам бича. Наказание этой несчастной было бесчеловечно жестоко. Она была довольно полна собой, и бич глубоко врезывался в тело при каждом ударе. Она сильно рвалась из рук палачей и громко стонала, но не произносила ни одного слова. Только однажды у нее вырвался умоляющий вопль: она просила, чтобы не выставляли ее наготы. Женская стыдливость заставляла ее страдать еще больше, чем жестокая физическая боль. Но на эту просьбу надзиратель отвечал только грубой бранью, и бичевание продолжалось. Несмотря на свое отвращение, я досмотрел дело до конца, считая удар за ударом. Их насчиталось пятьдесят, между тем как колониальные законы ограничивали произвол владельца или управителя тридцатью девятью. Несчастная жертва была страшно истерзана. Когда ей позволили встать, она снова громко вскрикнула. Надзиратель разразился грубым ругательством и погрозил снова "разложить" ее, если она не уймется. Затем он приказал отвести ее в госпиталь и поставить в колодки. В колодках ее продержали несколько ночей сряду, а днем заставляли заниматься какой-нибудь легкой работой во дворе госпиталя. Она была истерзана так жестоко, что не могла быть послана в поле в течение нескольких дней".
В четырех "коронных колониях" английское правительство могло повелевать. Оно потребовало, чтобы каждый плантатор под присягой представил отчет о наказаниях, которым подвергались его невольники. В этих присяжных отчетах за 1828 и 29 годы показано 68 921 наказание. Закон в коронных колониях ограничивал число ударов двадцатью пятью. Его постоянно нарушали; но мы все-таки положим, что средним числом давали только 20 ударов. При таком счете число ударов, правильным порядком розданных неграм, в одних этих четырех колониях, в течение только двух лет, доходит до 1 350 000! Плантаторы показали, что из этого числа 25 094 наказания, или, при той же средней цифре, полмиллиона ударов пришлись на долю женщин!
Итак, кажется, довольно ясно, что бич и страх бича должны были иметь своим следствием необъятную массу физического и нравственного страдания. В этом отношении освобождение, без всякого сомнения, значительно увеличило благосостояние человека, заменив тиски страха приманкой награды. Но самой чудовищной, поразительной чертой вест-индского общества при невольничестве был тот факт, что невольники вымирали в размере, который даже тогда называли "ужасным".
Не рассказы о жестокостях открыли парламенту весь вред, всю нелепость невольничества. В уме государственных людей Англии смертельный удар был нанесен ему отчетами о движении народонаселения. Из восемнадцати островов только одиннадцать прислали такие отчеты; но и тут уже обнаружился "ужасный" факт, что в течение двенадцати лет число невольников на этих островах уменьшилось на 60 219 человек. Вместо 558 194 их тогда оказалось 497 975 {Уменьшение числа невольников вследствие отпуска их на свободу сюда не включено.}. Из этого факта каждому легко было> понять, что система невольничества не может держаться. Замучивая вест-индских негров работою до смерти, можно было получать хорошие доходы в течение известного времени: но à la longue это не могло быть выгодной аферой. Вопрос о народонаселении стал главным, можно сказать -- единственным предметом прений о невольничестве в 1831 и 32 годах. Можно ли было назвать невольничество поголовным убийством рабочего сословия наших сахарных островов -- вот вопрос, который и с денежной стороны, и с нравственной стороны был разобран в долгих, горячих спорах. Результатом их было полное подтверждение ужасного факта. По выражению Марриета, невольники вымирали "как чумные овцы". Итак, что бы ни говорили в пользу вест-индского невольничества, оно все-таки должно быть заклеймлено тем приговором, что негры от него вымирали. Наступило освобождение, и дело вдруг переменилось. В следующие двенадцать лет число негров в десяти колониях (важнейшие колонии не прислали отчетов) увеличилось на 54 076 человек. Одного этого факта довольно для оправдания освобождения. Какие бы бедствия оно ни повлекло за собой, все же смерть всех невольников была бы вреднее для владельцев. А между тем дело именно шло к этому, и даже весьма быстро. Если бы смертность продолжалась в тех же размерах, невольники все вымерли бы в течение одного столетия. Предоставляем здравому смыслу наших читателей решить, могло ли быть выгодным продолжение такого порядка вещей.
Мы показали, как убийственно было страдание, которому невольничество подвергало рабочие классы Вест-Индии. Мы бросили взгляд на притеснение, которое они выдерживали, и показали, как они вымирали от него. Итак, принимая в соображение массу народа, было не только добрым, но и благоразумным делом разорвать их цепи. И теперь, может быть, покажется странным, что было когда-нибудь время, когда желали продолжения такого порядка вещей ради выгод небольшого числа лиц. Но защита системы сделалась уже окончательно нелепой, когда оказалось, что она не имела даже плачевной заслуги обогащать тех, для чьих выгод ее поддерживали. В Вест-Индии яснее, чем где-нибудь, обнаружилась истина, что замена естественного порядка вещей искусственным есть близорукое безумие. Действительно, плантаторы были люди, владевшие богатейшими землями в мире. Им принадлежало большое число людей, которых они могли заставлять работать сколько хотели. Они пользовались монополией до того строгой, что даже сахар других владений Англии, сахар Индии и Сингапура, был устранен от конкуренции с ними. И, несмотря на все это, с самого начала нынешнего столетия эти люди беспрестанно представляли министру колоний и парламенту записки, наполненные жалобами, стонами и горем. ДажеNo 1805 году, еще до запрещения привоза невольников из Африки, плантаторы говорили, что положение их становится все более и более затруднительным и грозит им неминуемым разорением. Это действительно было справедливо.