"Когда вы перестанете упрекать меня за Милиуса? Sed facile ex tuis querelis querelas matris agnosco {В твоих упреках легко узнаю упреки матери. -- Ред. } (следует довольно длинная латинская тирада, которую мы отмечаем курсивом). Но я очень хорошо вижу, что эти упреки внушены вам матушкою: она добра и прямодушна, но в этом случае слишком увлекается враждою. Наша дружба с Милиусом никогда не была и не будет не чем иным, как сотрудничеством в занятиях, -- можно ли винить за то? Я с ним очень редко, или, лучше сказать, вовсе никогда не говорю ни о родных и моих обязанностях к родным, ни о моем образе жизни, так что вы никак не можете считать его моим соблазнителем и советником на дурное. Не увлекайтесь, батюшка, женскими наговорами. Простите, что я написал это no -латыни, чтобы не оскорбить матушку, глубоко мною любимую".
Этих отрывков будет достаточно, чтобы увидеть, каковы были предположения родных о сыне, когда он жил в Лейпциге и потом в Берлине. Они считали сына идущим к временной и вечной погибели. Письма их к нему за это время не сохранились, но легко угадать из ответов Лессиига, какими горькими опасениями, какими оскорбительными подозрениями были наполнены эти письма. Так прошло полтора года университетской жизни; наконец, однажды, получил лейпцигский студент от отца письмо, в котором все упреки и подозрения, особенно относительно актеров и театров, выражены были совершенно прямо и резко. Молодой человек вспыхнул и потерял терпение. Раздосадованный, побежал он к одному из своих приятелей и товарищей по занятиям литературою, Вейссе, и, с сердцем бросая письмо на стол, сказал: "Вот, прочитайте-ка, какое письмецо получил я от батюшки!" В пылу досады он хотел отвечать на упреки, разослав всем почетным людям каменецкого общества по экземпляру афиши, которая объявляла о первом представлении его комедии "Молодой ученый", приписав' под заглавием этой пьесы, дававшейся без означения имени автора: "сочинение Готтгольда-Эф-раима Лессинга". Вейссе удалось удержать своего друга от этой выходки, и чрезвычайный успех пьесы на сцене заставил бы молодого драматурга забыть о семейной неприятности, навлеченной на него расположением к театру, если бы за первою бедою не последовала вторая.
В Саксонии был (а может быть, и доныне сохранился) обычай, что мать на Рождество печет для каждого из своих детей сдобный сладкий пирог. Надобно было случиться, что в этом (1747) году на самое Рождество один из знакомых семейства Лессингоп отправился из Каменца в Лейпциг. Мать Готтгольда-Эфраима просила этого знакомца отвезти от нее сыну патриархальный пирог и при этой оказии, конечно, просила его также посмотреть и передать ей, как живет этот сын, возбуждающий в родителях столько беспокойства неосновательностью своего поведения. Знакомец возвратился в Каменец с ужасным известием, что сладкий пирог матери скушан сыном в обществе комедиянтов (и чего доброго!-- даже комедиянток, быть может) и запит доброю бутылкою вина.
Бедные родители не могли теперь сомневаться в глубоком нравственном падении блудного сына. Мать горько плакала; отец увидел необходимость прибегнуть к решительному средству для исхищения сына из бездны адской: надобно было возвратить его для душевного исцеления под родительский кров. Но послушается ли родительского приказания непокорный юноша? Нет, нужно придумать другие средства, подняться на хитрости, -- и лейпцигский студент получил письмо, уведомлявшее его, что мать лежит при смерти и что он должен спешить в Каменец, не теряя ни минуты, если хочет проститься с нею.
Между тем наступили сильные холода. Мать стала уже раскаивайся в своей хитрости: как поедет бедный мальчик (не забудем, что Лессингу было только восемнадцать лет) в такую погоду? Ведь у него нет теплого дорожного платья, а в дороге надобно пробыть несколько суток. Нет, лучше уж кутил бы он с ненавистным Милиусом и актрисами, чем замерзнуть на дороге. Напрасно его вызывали! Или, быть может, он догадается, что известие о ее болезни -- выдумка, и не поедет? Да, лучше он сделает, если не поедет. В таких мыслях сидела семья, как отворилась дверь, и вошел в комнату, дрожа от холода, полузамерзший сын. "Как, ты поехал в такой холод?" спрашивает мать. -- "Я знал, что вы здоровы, -- весело отвечает студент, -- но вам было угодно, чтоб я приехал, -- и я приехал". Словом сказать, вместо строгого выговора, который готовился для него, его встретил" с радостью, что он, послушный сын, доехал благополучно.
Отец стал испытывать его знания разговорами; оказалось, что сын стал человеком ученым, несмотря на Милиуса и актеров; оказалось, что и по-латын" знает он очень хорошо, несмотря на то, что занимался, по доходившим слухам, вовсе не латынью. Мало того: в удовольствие первенствующему пастору, сын сочинил проповедь -- и проповедь оказалась хороша. Гнев отца утишился. Он оставил студента пожить дома, чтобы своими глазами убедиться, действительно ли он не такой дурной человек, не такой пьяница и буян, как шла молва о нем. Сын держал себя, в самом деле, как порядочный юноша -- не пьянствовал и не буйствовал.
Три месяца продолжалось это испытание. Наконец родные убедились, что можно согласиться на его просьбу и снова отпустить его в Лейпциг, с наставлениями держать себя хорошо.
Но лишь только воротился он в Лейпциг, как пошли о нем прежние слухи. Попрежнему он не ходил на лекции, водил компанию с Милиусом и актерами, писал комедии; и через несколько времени сделал решительный шаг, который более всего прежнего огорчил заботливых родных.
Около этого времени расстроилась труппа г-жи Нейбер, и многие актеры уехали из Лейпцига, иные не расплатясь с долгами. Лессннг был поручителем в нескольких из этих векселей; кредиторы не давали ему покоя. Средства его для уплаты долгов были ничтожны в Лейпциге. Он решился искать этих средств в Берлине, при помощи Милиуса, который уже поселился там, имел уже некоторые связи и через два-три месяца сделался сотрудником одной из берлинских газет, издававшейся книгопродавцем Рюдигером и вскоре перешедшей к зятю Рюдигера, Фоссу, с фамилией) которого она существовала до последнего времени (Vossische Zeitung). Мысль эта была исполнена Лессингом с независимостью, свойственною его характеру: ни с кем он не советовался, никому не гозорил о своем намерении переселиться в Берлин. Один из ближайших его друзей, Вейссе, зашедший через несколько дней к своему приятелю по его отъезде, услышал только, что он уехал из Лейпцига на неделю. Но это не было бегство от кредиторов: они были предуведомлены и успокоены Лессингом, потому что не тревожили ни университет, ни каменецкого пастора своими опасениями. И действительно, Лессинг скоро расплатился с ними.
Нa дороге, в Виттенберге, он тяжело занемог -- один, без денег, без знакомых. Положение было отчаянное, и Лессинг не мог потом вспомнить о нем без ужаса. Но молодая натура скоро победила болезнь. Между тем Милиус уехал из Берлина. Лессинг решился было остаться на зиму в Виттенберге слушать лекции и написал о том родным. Но Милиус опять явился в Берлин, получил постоянную работу при рюдигеровой газете, и Лессинг около Рождества мог переселиться в Берлин с уверенностью, что найдет там средства для жизни.