Кроме рукописи, имеются корректуры IV и VII глав. IV глава представлена авторской корректурой на трех листах, без начала и конца (лл. 3, 4, 5), начиная со слов: "...шения. Следует рассказ, приведенный" (стр. 1, 13, 30 строка), и кончая словами: "Даю покой рукам и ремеслу" (стр. 129, 4 строка). Корректура помечена 31 декабря и 2 января. На полях л. 3-го пометки Чернышевского: 1) "Тут пропущены между 2-ю и 3-ею формами две гранки, -- именно листы 8--11 оригинала. Н. Чернышевский". 2) "Вставив пропущенные, прошу прислать мне". 3) "Листы эти, вероятно, остались в типографии, -- чтобы сверить, сколько пропущено, возвращаю те листы, которые были у меня". На полях л. 5-го пометка Чернышевского: "Здесь пропущено в корректуре две или три гранки -- листы 18, 19, 20, 21, 22 оригинала, которые возвращаю в типографию -- надобно прислать мне прочесть эти пропущенные гранки. Н. Чернышевский".
Корректура VII главы представляет собою четыре листа гранок, помеченных 21 апреля, 7 мая и 11 мая. Корректура авторская, со множеством вставок и поправок. Недостает конца.
Стр. 7, 13 строка. В рукописи: философии [Фихте, Шеллинга и Гегеля] -- явлений,
Стр. 8, 15 строка снизу. В рукописи: Робертом Пилем
Для людей, знакомых с историей, такое понятие о значении немецкой литературы в последней половине прошедшего и начале нынешнего века вовсе не покажется новостью. А тех, которые, не зная предмета, готовы первому, у кого случится им прочитать незнакомую им мысль, приписывать открытие этой мысли, автор спешит предупредить, что они найдут изложенный выше взгляд и <у> Шлоссера, и у Гервинуса, и у Гиллебранда, и вообще у каждого из современных немецких писателей, которому представлялся случай говорить об этом предмете.
В предотвращение всяких недоразумений, приводим для примера слова Гервинуса. В предисловии к своей "Истории немецкой поэзии" он объясняет, почему избрал предметом обработки именно историю поэзии, а не историю политической, или церковной, или научной, или какой-нибудь другой стороны жизни немецкого народа. Мой выбор остановился "а истории поэзии (говорит он) и именно потому, что она преимущественно "способна возвысить в немецком народе уверенность в его силах и укрепить надежду на будущее"; история немецкой поэзии "наиболее соответствует потребностям настоящего"; если бы какая-нибудь другая сторона жизни немецкого народа имела больше исторического значения, нежели литература, то я выбрал бы предметом своего труда эту сторону, прибавляет он. Кажется, от этих слов довольно ясно, что история поэзии -- важнейший элемент в истории немецкого народа до последнего времени, и поэзия была главною двигательницею немецкой жизни. В каком же периоде имела поэзия на немецкую жизнь такое могущественное влияние, которое дает ей право считаться важнейшею из сил, участвовавших в развитии немецкого народа? Ответом служит "Введение" к изложению того периода, с которого начинается деятельность Лессинга и его современников (изд. 1853 г., том IV, стр. 1--14). "Теперь (говорит Гервинус) мы достигли той эпохи, предисловием к которой был весь предыдущий рассказ". До того времени немецкая поэзия подчинялась чужим влияниям, тут делается она самостоятельною, достигает дивного развития, в свою очередь подчиняет своему влиянию все другие европейские литературы. Но замечательнейшею стороною немецкой поэзии в то время (от Лессинга до смерти Шиллера) было не столько художественное достоинство ее произведений (как ни высоко это достоинство}, сколько чрезвычайно сильное влияние ее на жизнь.
"Наша поэзия в прошедшем столетии (говорит Гервинус) имела необычайное влияние на все отрасли жизни и науки. Лессинг преобразовал всю нашу умственную жизнь; Гете и Шиллер для общего развития национальной жизни имеют еще более важности, нежели для поэзии. Ни Лопе де Вега и Сервантес, ни Шекспир и Корнель не имели такого сильного влияния на стремления умов, как эти поэты. Такая поразительная особенность нашей литературы происходит от того, что у нас она наполняла всю жизнь народа. В одно время с Шекспиром Англия имела Елисавету и возрождающееся национальное могущество; Сервантес и Лопе писали в то время, когда Карл V и Филипп II держали в своих руках всесветное могущество; Расин и Корнель, когда Людовик XIV все помрачал своим блеском. Поэзия не могла сравняться тогда силою с великими событиями национальной жизни. У нас было не то. Во время Лессинга, Гете и Шиллера, мы, немцы, не имели (как не имеем теперь) ни политической истории, ни государственной жизни; мы имели только литературу, науку и искусство.
"Великие результаты создала наша литература, и создала их единственно собственными своими силами. В истории нет явления величественнее переворота, произведенного ею, этого переворота, которому исключительно обязаны мы нашею новою жизнью. Литературное движение поставило наш народ в ряду великих наций; литература не только создала у нас совершенно новое просвещение, но создала также и новый государственный порядок, новый образ всей нашей жизни" и т. д.
Мнение Гервинуса о состоянии Германии в первой половине XVIII века можно видеть хотя бы из следующих слов (предислов<ие> к I тому, стр. 5):
"История нашей поэзии за последние сто лет вовсе не то, что наша политическая история, которую, право, можно было бы нам осмеять и выбросить из памяти, как совершенно пустую. Литература произвела в нашей жизни один из замечательнейших во всемирной истории переворотов, и очевиднейшим последствием этого переворота было избавление нас от гнуснейшего варварства (aus der hässlichsten Barbarei)".