Такъ, друзья мои, такъ, угадали. Въ самомъ дѣлѣ, кто будетъ, зажмуривъ глаза, твердить такіе стихи:
И сладкія рѣчи,
Какъ говоръ струй;
Его улыбка
И поцалуй!
Кто на это способенъ? спрашиваемъ мы.
Способенъ на это -- г. Чернышевскій!
Какъ, гдѣ?-- Въ своемъ романѣ "Что дѣлать". Мы замѣнили только Вѣру Павловну -- Ольгой, а Сашу (Кирсанова) -- Ваней и переписали стр. 106, 107, 108 и 109 ІІІ-й ч. романа "Что дѣлать". Кирсановъ ли читаетъ эти стихи, или Вѣра Павловна, ужь навѣрное не знаемъ, г. Чернышевскій не говоритъ; но должно быть оба они, съ Чернышевскимъ включительно, позволяютъ себѣ такую поэтическую вольность!
Но какимъ же образомъ г. Чернышевскій допустилъ такую несообразность, такую непослѣдовательность своему ученію и ученію Добролюбова? какъ онъ допустилъ въ романѣ такое вопіющее противорѣчіе своей знаменитой магистерской диссертаціи "Объ эстетическихъ отношеніяхъ", гдѣ очень ясно и убѣдительно доказывалось, что поэзія есть выдумка праздныхъ и богатыхъ людей, что она въ сущности, если разобрать хорошенько всѣ повѣсти, романы, поэмы -- не что иное, какъ суррогатъ географіи, исторіи, политической экономіи и соціальныхъ наукъ; что въ поэзіи и въ литературѣ преобладаетъ диллетантизмъ, то-есть поверхностное знаніе и популярное изложеніе исторіи, географіи, политической экономіи и соціальныхъ наукъ; что человѣку, хорошо знающему эти науки, нѣтъ никакого дѣла до поэзіи и литературы; точно такъ какъ человѣку, видѣвшему Швейцарію, нѣтъ никакой надобности до пейзажей Каллама, изображающихъ ту же Швейцарію, только хуже, потому что дѣйствительность выше поэзіи, какъ дѣйствительный цвѣтокъ выше цвѣтка нарисованнаго. А тутъ, ни съ того, ни съ другаго, тотъ же суровый г. Чернышевскій началъ распѣвать самымъ соблазнительнымъ образомъ:
Милый другъ! Погаси