А вѣдь хорошо говорятъ гг. Скарятинъ и Юматовъ!! Что значатъ крѣпкія убѣжденія, которыя у насъ выработались съ нѣкоторыхъ норъ. Прежде была пора какого-то шатанія. Приводили чужое мнѣніе, обходились съ нимъ осторожно, опровергали его... Бывали, правда, случаи, что обзывали другъ друга "дуракомъ" -- ну, да вѣдь этимъ еще иногда гордились! Каковы времена -- въ иное время дураку и лучше, какъ напримѣръ, теперь!-- Да теперь ужь мы бранимъ другъ друга иначе.
Былъ у насъ споръ" о "почвѣ" и о вліяніи ея на развитіе, политическое и общественное. Долго тоже тянулся и этотъ споръ. Одни отрывались отъ почвы и летали въ воздухѣ, другіе садились на нее, какъ на мягкую траву. Но все какъ-то сходило благополучно, не вело къ дурнымъ послѣдствіямъ и никто не простужался, пока мы не занялись политикой. Какъ только политика выступила у насъ на первый планъ, сейчасъ же г. Катковъ счелъ долгомъ вооружиться противъ почвы и а какихъ-то народныхъ началъ". Мало ли прежде противъ нихъ вооружались, мало ли надъ ними глумились, но почему-жь въ то время г. Аскоченскій не касался этого спора: ни радовался ему, ни огорчался имъ? Не было политики. А теперь, не успѣлъ г. Катковъ вооружиться противъ "народныхъ началъ", какъ уже въ "Домашней Бесѣдѣ" является восторженная похвала г. Каткову. Г. Аскоченскій чуетъ, что пахнетъ... потираетъ руки при чтеніи статьи "Русскаго Вѣстника" и въ умиленіи душевномъ восклицаетъ:
"Итакъ (подъ видомъ толковъ о народности), къ жалкому невѣдѣнію своей страны присоединяется еще апатія и нелюбовь къ ней, отсутствіе патріотизма, замѣняемаго открыто проповѣдуемымъ космополитизмомъ" {"Домашняя Бесѣда" 1863 года No 39, стр. 257.}.
Г. Аскоченскій растолковалъ публикѣ г. Каткова и сдѣлался самымъ рьянымъ его защитникомъ. Никто не смѣй теперь тронуть г. Каткова; сейчасъ на выручку является г. Аскоченскій. Всѣмъ журналамъ досталось, и наконецъ г. Аскоченскій такъ продолжаетъ свою рѣчь:
"А что подѣлываетъ на "томъ берегу" нашъ шутъ заграничный, нашъ неугомонный Елизарычъ? Время теперь такое, что ему никакимъ образомъ не можно оставаться спокойнымъ зрителемъ.
"Плохи дѣла нашего Елизарыча, очень плохи! Никто даже вниманія не обращаетъ на его осиплые крики; никто и слышать не хочетъ дребезжащихъ звуковъ его "Колокола"... Особенно вознегодовалъ нашъ Елизарычъ на журналистовъ русскихъ... а пуще всѣхъ недоволенъ "Московскими Вѣдомостями" -- просто зубомъ грызетъ! Вотъ "Дню", сами не понимаемъ, почему-то онъ маленько мирволитъ, говоритъ, что это "журналъ независмый"... Какъ же это, восхваляя "День", Елизарычъ ничего не сказалъ въ пользу "Искры"? Ужъ она ли не старается! Нѣтъ ни одного нумера, гдѣ бы она не ругала въ стихахъ и прозѣ, не каррикатурила г. Каткова именно за то, за что поноситъ его господинъ Герценъ, гдѣ бы не бросала она призывныхъ своихъ возгласовъ на тотъ берегъ, простирая дружескія объятія къ заграничному печальнику нашего благоденствія. Конечно, "Искра" собственно не занимается политикой: но никто не станетъ отвергать, что подъ все, чѣмъ живетъ и движется всякое благоустроенное общество, она подводитъ свои мины и ставитъ камуфлеты. Какъ угодно, а Александръ Ивановичъ несправедливъ, очень несправедливъ къ своей сердечной союзницѣ, и мы увѣрены, что онъ не замедлитъ исправить свою ошибку и прислать въ редакцію "Искры" дипломъ на званіе "независимой".
"Смѣхъ, право, съ этимъ Елизарычемъ! Приходило жь ему когда-то въ голову, что имя его дорого для всякаго русскаго, что даже крестьяне читаютъ его издѣлія и ждутъ какъ своего избавителя. Каково жь теперь разочарованіе его, когда онъ видитъ, что, въ виду совершающихся событій, никто о немъ и ухомъ не ведетъ; что русская журналистика стала относиться о немъ съ открытымъ и свободнымъ пренебреженіемъ; что не только ему, но и поклонникамъ его нѣтъ возможности стать передъ русскимъ народомъ съ такимъ колокольнымъ звономъ, какимъ потѣшается онъ на томъ берегу. Убойся, однакожь, Россія! Елизарычъ намѣренъ протестовать противъ тебя и присоединить свой голосъ къ тремъ державамъ, предписывающимъ тебѣ законы."
"Помѣшался, совсѣмъ таки помѣшался, бѣдненькій {"Домашняя Бесѣда" 41, стр. 297.}!"
Такимъ образомъ развитіе политическаго смысла въ обществѣ, всегда тѣсно связанное съ умноженіемъ газетъ, у насъ содѣйствовало только перенесенію политическихъ умысловъ, даже въ тѣ вопросы, гдѣ ихъ никогда не было.
Былъ у насъ, года два тому назадъ, большой споръ объ университетахъ, о профессорахъ, студентахъ, о преподаваніи. Теперь споры эти порѣшены; уставъ утвержденъ; изданы правила для студентовъ, и слѣд. все примирилось, потому что споръ замолкъ. Университетъ петербургскій открытъ, и нѣкоторые изъ профессоровъ, но назначенію начальства, заняли каѳедры. Они составляютъ совѣтъ университета и на будущее время уже имъ принадлежитъ иниціатива нововведеній. Тутъ литературѣ дѣлать нечего, какъ ограничиться ролью исторіографа. Этимъ она, кажется, и занялась. По крайней мѣрѣ статья г. Писарева: "Университетская наука" {"Русское Слово", 1863 г., іюль.} прекрасно восполняетъ это назначеніе. Рекомендуемъ ее всѣмъ, кого интересуетъ вопросъ объ университетахъ.-- Но оговариваемся, что рекомендуемъ только первую часть статьи, гдѣ изображена интересная картина недавно прошедшаго. Вторая часть -- умозрѣнія самаго г. Писарева -- излагающая проектъ будущаго образованія, интересна только въ одномъ отношеніи. Г. Писаревъ, самъ филологъ, какъ видно изъ статьи, убѣдившись въ плохомъ преподаваніи у насъ классическихъ наукъ, дѣлаетъ такое заключеніе: "слѣдовательно единственно вѣрный путь къ спасенію пролагаютъ естественныя науки", которыми и слѣдуетъ замѣнить нетолько латинскій и греческій языкъ, но и литературу вообще, исторію, логику, однимъ словомъ, всѣ тѣ науки, гдѣ человѣкъ познаетъ человѣка, но стариному эпиграфу къ исторіи Кайданова." Требованіе г. Писарева неново и даже избито; новъ только научный методъ, съ помощью котораго онъ пришелъ къ такому заключенію. "Такъ-какъ курсъ наукъ философскихъ, историческихъ, филологическихъ преподавался дурно въ петербургскомъ университетѣ, то изъ этого слѣдуетъ, что юношество должно изучать вездѣ естественныя науки, которымъ самъ г. Писаревъ не учился." Рекомендуемъ этотъ способъ доказательствъ; онъ теперь въ большомъ ходу.