Говорятъ, будто былъ у насъ вопросъ объ улучшеніи быта духовенства, но я его никогда не могъ нигдѣ найти, хотя искалъ усердно, и въ поискахъ наткнулся на описаніе "Аѳона", г. Благовѣщенскаго, и обителей аѳонскихъ {"Русское Слово", 1863 г., августъ.}. Къ вопросу объ улучшеніи быта духовенства, эта статья рѣшительно такъ же относится, какъ статья г. Писарева къ вопросу объ университетахъ. Тутъ нѣтъ разсужденій о бытѣ духовенства аѳонскаго; тутъ есть исторія, немного статистики и очень много наблюдательности, но наблюдательности истиннаго христіанина, который задумалъ вникнуть во всѣ подробности отшельнической жизни и описать ихъ съ добросовѣстностью, достойною предмета. Рекомендуемъ читателю эти статьи, вмѣсто всякихъ нашихъ разсужденій объ улучшеніи быта духовенства.
Былъ у насъ вопросъ о нигилистахъ, какъ говорили одни; о молодомъ поколѣніи, какъ говорили другіе; объ "Отцахъ и дѣтяхъ", какъ выражался г. Тургеневъ.-- Споръ былъ яростный, но что вышло изъ него? Многое вышло. Большинство считаетъ споръ порѣшеннымъ, и къ такимъ людямъ принадлежатъ г. Катковъ, а слѣдовательно и г. Скарятинъ -- эта петербургская тѣнь кремлевской зубчатой стѣны. Меньшинство думаетъ, что споръ этотъ живетъ и долженъ жить, потому что въ немъ много жизни. Я принадлежу къ послѣднимъ. Но гдѣ жь отъискать какія-нибудь нити этого спора? Трудно, очень трудно.
Господа, порѣшившіе споръ, говорятъ такъ:
"За послѣднее время у насъ въ обществѣ привыкли думать, что большинство современной русской молодёжи заражено космополитизмомъ, полнымъ равнодушіемъ къ родинѣ, полнымъ непониманіемъ интересовъ своего отечества, отсутствіемъ всякой національной гордости и чести. Но такъ ли все это въ дѣйствительности? Мы здѣсь, конечно, не имѣемъ въ виду защищать ту печально прославленную секту, которая была названа "нигилистами" и члены которой одно время рисовались при помощи всѣхъ эфектовъ своего безобразія. Напротивъ, наша цѣль должна состоять въ томъ, чтобъ, по возможности, разъяснить, что большинство нашего молодаго поколѣнія не состоитъ изъ тѣхъ только бурсаковъ санктпетербургскаго университета, которые прославились своими, ни чѣмъ неизвинительными скандалами. Наша цѣль -- указать, что не вся же русская молодежь состоитъ изъ какихъ-то "дряблыхъ космополитовъ", неспособныхъ ни къ какимъ гражданскимъ обязанностямъ, ни къ какому полезному труду. Какое господствующее настроеніе молодёжи? спрашиваютъ нѣкоторые журнальные мыслители, и отвѣчаютъ, что это настроеніе выражено въ романѣ "Что дѣлать?" -- Вотъ печальное заблужденіе! Не пора ли, наконецъ, понять, что русская молодежь не передавала своего права представительства тѣмъ выкидышамъ и недоноскамъ нашей общественной среды, которые въ пылу своего мальчишескаго азарта воображали, годъ тому назадъ, что не только Петербургъ, но и вся Россія, притаивъ дыханіе, смотритъ на нихъ, какъ на свою интеллигенцію, какъ на своихъ вождей и представителей. Имъ казалось -- o sublime bêtise!-- что Россія, притаивъ дыханіе, въ трепетѣ, слѣдитъ за ихъ дѣтскими фарсами и ждетъ своей судьбы. Нельзя отрицать, что извѣстная часть нашего прогресистскаго общества, нашихъ петербургскихъ канцеляристовъ и недоучившихся школьниковъ придавали значеніе, такъ называвшимся, студентскимъ манифестаціямъ. Это была комическая минута, которую припомнилъ недавно г. Писемскій въ своемъ новомъ романѣ {Дѣйствительно, г. Писемскій въ своемъ романѣ "Взбаломученное Море" совершенно создалъ со взглядами гг. Каткова и Скарятина.}. Прежде въ Петербургѣ, говорится у него, "были взрослые люди, которые имѣли передъ собой и не совсѣмъ, можетъ быть, чистыя, но очень ясныя и опредѣленныя цѣли, а тутъ -- теперь -- какіе-то мальчишки, съ безсмысленными, ребяческими стремленіями. Весь городъ обратился въ мальчишекъ... Разумѣется, не по числу, но все-таки на нихъ смотрятъ, въ нихъ видятъ что-то такое... думаютъ, наконецъ, что это сила..."
"Какое смѣшное было время, но вѣдь нельзя вспомнить о немъ безъ стыда! Маленькій кружокъ забракованныхъ семинаристовъ, людей безъ имени, безъ общественнаго положенія, людей ничтожныхъ во всѣхъ отношеніяхъ, покровительствуемыхъ однако извѣстною частью нашей журналистики -- этотъ маленькій кружокъ очутился внезапно героемъ дня. Съ нимъ няньчились, на него были устремлены всѣ взоры. Сколько даже старичковъ растерялись до того, что, подъ вліяніемъ либеральнаго террора все той же пресловутой журналистики, изъ вчерашнихъ ворчливыхъ консерваторовъ мгновенно превращались въ самыхъ бурливыхъ либераловъ, плетясь за общимъ теченіемъ школьнаго и канцелярскаго санктпетербургскаго прогреса.
"О, какое это было шутовское imbroglio!
"Эти смѣшные львы тогдашняго сезона пустили въ ходъ свою жалкую болтовню о фаланстерахъ, о соціальныхъ казармахъ и конюшняхъ. Впрочемъ, эти маленькіе пигмеи, обращенные какою-то волшебною палочкою въ гигантовъ, рисовались недолго. Какъ быстро они были вознесены, такъ быстро они и упали. Повторяемъ, русская молодежь не передавала своего голоса тому кружку университетскихъ бурсаковъ, которые, получивъ даровое образованіе на общественный счетъ, въ благодарность за это слишкомъ сердобольному обществу, выдумали-было надъ нимъ же издѣваться. Мы желали бы спросить тѣхъ журнальныхъ мыслителей, которые въ наивности своей продолжаютъ неудачно повторять затверженные, но плохо понятые зады, и еще недавно увѣряли, что господствующее настроеніе нашего молодаго поколѣнія выразилось въ проектѣ "какихъ-то мастерскихъ" и что молодежь наша на мучительный вопросъ "что дѣлать?" -- отвѣтила, будто бы, этимъ проектомъ;-- мы желали бы спросить названныхъ мыслителей, какъ понимаютъ они слово молодежь? Что это, четырнадцатилѣтніе гимназисты, или это люди, которымъ уже исполнилось лѣтъ 20?-- и потомъ довольно важно тоже спросить, заслуживаютъ ли титулъ молодежи только одни обитатели чердаковъ, обучающіеся на счетъ слишкомъ доброй русской казны, или подъ молодежью можно также разумѣть молодыхъ людей, поставленныхъ въ нѣсколько другія условія? Разумѣть ли подъ молодежью дѣтей и мальчиковъ, сидящихъ на школьныхъ скамейкахъ, или такихъ людей, которые, несмотря на молодость, уже принимаютъ дѣйствительное участіе въ общественной жизни и государственной дѣятельности?" {"Вѣсть", No 10.}
Другая партія молчитъ "бо благоденствуетъ".
Слѣдовательно мы волею-неволею должны обратиться къ роману г. Чернышевскаго "Что дѣлать?", о которомъ не хотѣли бы говорить по многимъ причинамъ.
Но переходя отъ политики къ роману, прощаясь съ этою областью жгучихъ вопросовъ -- какъ привыкли называть всякую политику, и преимущественно русскую -- мы хотѣли бы дать политикѣ одинъ совѣтъ. Какъ бы это сдѣлать, чтобы она не смѣшивала ученыхъ вопросовъ съ политическими, литературныхъ съ политическими, религіозныхъ съ политическими. Пора, казалось бы, припомнить это первое правило не только всякой литературы, но даже политической экономіи. И она вѣдь требуетъ раздѣленія труда. Зачѣмъ же наша политика все перемѣшала, все перепутала? Литературу пятидесятыхъ годовъ корили и корятъ "Рус. Вѣстникъ" и "Москов. Вѣдомости" за то, что она заводила у себя журнальныя "литературныя" обозрѣнія, которыя больше били по карману, чѣмъ по литературѣ. Но какой же послѣ этого упрекъ можно сдѣлать нынѣшнимъ "политическимъ" обозрѣніямъ нашихъ газетъ", которыя бьютъ уже не по карману, а по личности, въ юридическомъ и физическомъ смыслѣ этого слова?