И такъ, бѣжимъ отъ политики.
II.
ПОВѢСТИ И РОМАНЫ.
Почти въ это же время, въ прошломъ году, говоря о лѣтнихъ книгахъ журналовъ и пересчитывая немногое, что онѣ дали, мы замѣтили, что бельлетристика принимала складъ воспоминаній и обзоровъ прошедшаго. Эта наклонность въ ней какъ-будто поубавилась, но нельзя сказать, что ее замѣнило; опредѣленно ничто не выясняется. Жизнь общества разнохарактернѣе, разнообразнѣе день это дня; новыя понятія, новыя отношенія. Мы нетолько не тѣ, что были за два-три года назадъ, мы и съ прошлаго года замѣтно перемѣнились; самая пора для наблюдателя.
Казалось бы, самая нора для большинства нашихъ бельлетристовъ, этихъ постоянныхъ списывателей насущнаго, скользящаго предъ глазами. Казалось бы, тутъ-то и уловлять рождающіеся и умирающіе типы, отмѣчать движенія, которымъ, судя по быстротѣ хода вещей, несуждено повториться, стенографировать рѣчи, которыхъ нетолько слѣдующее за нами поколѣніе, но и наше больше не услышитъ. Задача трудная и полезная. Ни отъ кого какъ отъ этого большинства, отъ этихъ талантовъ одного уровня, съ большимъ или меньшимъ успѣхомъ наполняющихъ въ журналахъ отдѣлъ бельлетристики, работающихъ скоро, много и неутомимо, ни отъ кого какъ отъ нихъ слѣдовало бы ожидать выполненія этой задачи. Но, сверхъ ожиданія, она не выполняется. Мы замѣтили однажды, что въ литературѣ, кромѣ весьма немногихъ исключеній, не осталось картины нашей общественной жизни за пятнадцать лѣтъ назадъ {Хотя г. Писемскій и думалъ, между прочимъ, выразить это въ своемъ послѣднемъ романѣ.}; судя по тому, что пишется теперь, съ настоящимъ временемъ будетъ то же самое. Наши бельлетристы повторяютъ варіаціи на старыя тэмы, воображая, кажется, что старое сдѣлается новымъ, когда его назовутъ новыми именами и прицѣпятъ къ нему лоскуты новыхъ фразъ. Они какъ-будто не замѣчаютъ перемѣнъ, движенія дѣйствительности: то, что происходитъ въ ихъ "современныхъ" повѣстяхъ, могло происходить десять, двадцать лѣтъ назадъ. Никто не требуетъ отъ нихъ запутанныхъ завязокъ и развязокъ, но все же дѣйствительность не такъ бѣдна характерами и обстоятельствами, а ея оттѣнки и подробности -- неисчислимы. Невозможно предположить, чтобы, списывая эту живую дѣйствительность, пишущіе ей не сочувствовали, но торопливость или необдуманность работы дѣлаютъ то, что изъ дѣйствительности бываютъ схвачены однѣ общеизвѣстныя, избитыя черты, легко и скоро попадающіяся подъ руку, еще легче и скорѣе являющіяся на бумагѣ.
Постараемся доказать это примѣрами, на вопросѣ -- о молодости и молодомъ поколѣніи. "Молодость есть сила", справедливо сказали мы и, въ увлеченіи, договорились даже, что "молодость непогрѣшима..." Дѣло бельлетристики -- изображеніе этой молодой силы, ея трудовъ, ея борьбы, ея замысловъ и начинаній, ея отношеній къ обществу и семьѣ, ея мнѣній и понятій, подробностей житейскихъ, этой необходимой обстановки, безъ которой все неясно и расплывчиво. Въ молодомъ поколѣніи уже успѣли рѣзко опредѣлиться, между прочимъ, двѣ важныя черты: стремленіе къ труду общественному и стремленіе сблизиться съ народомъ. Молодое поколѣніе было почти дѣтьми и росло въ года отмѣненія крѣпостнаго права. Занятое ученьемъ, подвластное, оно не могло быть причастнымъ ни къ работамъ, ни къ недовольству старшихъ; войдя въ свой настоящій возрастъ, оно могло обратиться къ народу съ прямыми, опредѣленными отношеніями. Никто болѣе молодёжи не порадовался уничтоженію крѣпостнаго права; никто менѣе молодёжи не пожалѣлъ о его выгодахъ. Молодёжь принимаетъ къ сердцу нужды народа, благородно желаетъ ему образованія, готова посвятить ему всѣ свои силы -- это черты существенныя. Понятно, что ихъ должна взять во вниманіе бельлетристика, и любопытно, какъ она къ нимъ относится.-- Начнемъ обыденными явленіями -- повѣстями, наполняющими наши журналы, и потомъ перейдемъ къ романамъ гг. Чернышевскаго и Писемскаго.
Бельлетристика напала на одну, единственную тэму и нейдетъ далѣе -- бѣдное труженичество, среди котораго молодые люди погибаютъ. Объ этой печальной истинѣ не мѣшаетъ издать цѣлые томы статистическихъ изслѣдованій, но изслѣдованій исторически вѣрныхъ, съ именами и біографіями; въ этомъ случаѣ, какъ во всѣхъ другихъ, изслѣдованія могутъ повести къ изъисканію средствъ отвратить зло, слѣдовательно, принесутъ пользу и даже въ литературномъ отношеніи будутъ занимательнѣе, нежели сочиненія бельлетристовъ. Бельлетристы мало заботятся и о "сочиненіи": они берутъ буквально одинакіе сюжеты, нетолько сходные по завязкѣ, но совершенно одинакіе по характерамъ, по обстановкѣ: утомительное одно и то же, къ довершенію неудачи неновое, а десятокъ лѣтъ извѣстное; съуживаютъ дѣйствительность, которая, можетъ быть, служила имъ образцомъ, и торопливой, рутинной отдѣлкой лишаютъ ее правдоподобія, а читателя -- охоты ей сочувствовать...
Примѣръ -- "Лотерея", повѣсть г. А. Плещеева, {"Современникъ", 1863 г., No 6.} написанная, очевидно, даже безъ помышленія объ отдѣлкѣ. Юноша Знаменскій живетъ въ Петербургѣ, въ нумерахъ, въ четвертомъ этажѣ, ходитъ на лекціи, переписываетъ сочиненія бездарныхъ сочинителей, даетъ уроки, за которые не доплачиваютъ, и чахнетъ отъ бѣдности... Мы знаемъ, какъ это бываетъ еще съ сороковыхъ годовъ, съ "Записокъ Студента" Гребенки.-- Жильцы въ нумерахъ, кромѣ Знаменскаго -- все дураки и негодяи... Мы знаемъ, что всегда отбираются такія лица, чтобъ не хлопотать долго ихъ описывать.-- Особенно гадокъ и грязенъ офицеръ Шалфеевъ, дневникъ котораго идетъ въ перемежку съ письмами Знаменскаго... Мы знаемъ, что для контраста юношѣ, чистому помыслами, трудящемуся и жаждущему знанія, всего удобнѣе приходится безграмотный и развратный бездѣльникъ. Есть дѣвочка Маша, племянница хозяйки, молча любящая Знаменскаго; ее, какъ слѣдовало ожидать, мучатъ, забиваютъ и насильно отдаютъ замужъ за писаря. Знаменскій умираетъ въ чахоткѣ. Повѣсть названа "Лотерея", потому что хозяйка разыгрываетъ лотерею и, принеся Знаменскому доставшіеся ему часы, застаетъ его ужь мертвымъ. Повѣсть написана для эфекта послѣдней строчки: "Бѣднякъ не нуждался больше въ часахъ. Время остановилось для него. Онъ былъ мертвый".-- Передъ смертью, отыскивая средства къ жизни, онъ написалъ статейку и снесъ въ редакцію одного журнала, гдѣ ее потеряли.
Гдѣ же во всемъ этомъ духъ, отпечатокъ нашего времени? гдѣ какія-нибудь особенности, составляющія различіе между молодыми людьми возникающаго поколѣнія и молодыми людьми за десять, за двадцать лѣтъ назадъ? Гдѣ тѣ важныя, существенныя черты, которыя уже выяснились?... Знаменскій говоритъ, собираясь сочинять: "Я народный бытъ знаю. Опишу обычаи разные нашихъ мѣстъ. У меня и пѣсенъ довольно записанныхъ есть". Если молодой человѣкъ, любя народъ, сближаясь съ нимъ, желая для него трудиться, подать голосъ за народъ и о народѣ, пользуется для этого своими свѣдѣніями и набранными матеріалами, онъ вправѣ, натурально и законно, пользоваться и выгодами, которыя можетъ доставить ему его трудъ. Но Знаменскій нигдѣ, ни однимъ словомъ, не выражаетъ никакого стремленія ни къ чему, никакой заботы, кромѣ какъ о собственной своей особѣ; его знаніе народа и любовь къ народу ничѣмъ недоказаны; его свѣдѣнія ему неинтересны и недороги, а такъ, пришлись кстати, для статейки, слѣдовательно, единственная строка объ этомъ предметѣ: "Я народный бытъ знаю" и проч.-- не выраженіе новой молодой любви къ народу и труду, а нѣчто въ родѣ спекуляціи стараго закоренѣлаго фельетониста: "Я кстати знаю то-то, и изъ этого сдѣлаю то-то..." Характеръ Знаменскаго нетолько не имѣетъ хорошей черты новаго направленія -- равнодушной твердости и спокойствія въ житейскихъ лишеніяхъ, онъ ей положительно противорѣчитъ: Знаменскій постоянно жалуется, что ему жить скверно; Знаменскій -- безсиліе, слезливое и желчное, рѣдкое даже въ балованныхъ поколѣніяхъ. Что его жизнь несладка -- это безспорно; что это жизнь молодаго большинства -- тоже безспорно; но, возвращаемся къ нашему предположенію объ изсл ѣ дованіи о молодыхъ труженикахъ: еслибы такое изсл ѣ дованіе было возможно, оно доказало бы примѣрами, что способны выносить молодыя натуры, прежде нежели расплачутся надъ самими собою, читая предсмертную пѣснь Никитина...
Въ "Русскомъ Словѣ" (No 6) есть повѣсть г. М. З--ва "Неудавшаяся жизнь. Изъ записокъ Бубликова", такой pendant къ повѣсти г. Плещеева, что будь это картинки, ихъ бы такъ и повѣсить рядомъ, въ одинакихъ рамочкахъ. Это нѣчто въ родѣ работъ на программу, задаваемыхъ нашимъ художникамъ: такъ же слабо и такъ же разнится между собою только весьма немногими акссесуарами. Программа опять -- несчастное труженичество, опять бѣднякъ, умирающій на чердакѣ, съ призракомъ любви предъ глазами... Юноша, кончившій курсъ гимназіи -- еще въ прошломъ году дѣйствующими лицами были большею частію студенты, а теперь, увы! развиваютъ дѣвицъ уже гимназисты -- сирота, лишенный наслѣдства отцомъ за несходство въ убѣжденіяхъ, находитъ мѣсто учителя исторіи и географіи въ маленькомъ уѣздномъ городѣ. Въ него влюбляется Маша, дочь смотрителя училища. Онъ самъ взаимно влюбляется въ Сашу, дочь своего хозяина-мѣщанина, и сватается за нее. Уѣздный городъ возстаетъ на молодаго человѣка "за такое неравное сватовство; ему отказываютъ отъ уроковъ, а ревизоръ училища, недовольный его преподаваніемъ, выгоняетъ его изъ службы. Безъ средствъ -- жениться невозможно. Онъ уѣзжаетъ въ губернскій городъ, существуетъ два-три мѣсяца уроками, сочиняетъ повѣсть, которая пропадаетъ въ редакціи одного журнала, и умираетъ въ чахоткѣ, завѣщавъ свои записки доктору, который печатаетъ ихъ въ "Русскомъ Словѣ".