Мы предпочитаемъ разсказъ г. М. З. разсказу г. Плещеева. Можетъ быть, начинающій, можетъ быть молодой писатель все-таки положилъ въ свое произведеніе нѣкоторую долю сердечнаго участія и замѣтно желалъ его отдѣлать. О избитости тэмы мы больше не повторяемъ; на нѣкоторыя подробности, хотя столько же избитыя, слѣдуетъ обратить вниманіе.
Люди, окружающіе героя, опять всѣ глупы или дурны. Въ повѣсти г. Плещеева это сдѣлано для того, чтобы скорѣе съ ними покончить; г. М. З. имѣлъ цѣль -- этимъ лучше выставить своего молодаго человѣка. Совсѣмъ напрасно, кромѣ того, что и способъ очень неновый. Удивляемся, какъ новѣйшіе бельлетристы не припомнятъ старыхъ романовъ, гдѣ герой бывалъ непремѣнно окруженъ злодѣями и гонимъ за свою добродѣтель -- тѣхъ романовъ, надъ которыми довольно посмѣялись и общество, и критика, а больше, всѣхъ, молодёжь. Мы знаемъ, что правда не блаженствуетъ на свѣтѣ; мы знаемъ, что ее гонятъ самымъ мелкимъ и часто самымъ отвратительнымъ образомъ, что представлять ея торжество было бы почти наивно -- но постоянная облава на правду, набранная изъ всевозможныхъ тупицъ, взяточниковъ, ханжей, пьяницъ, стая эта, гонящаяся за маленькимъ добродѣтельнымъ звѣркомъ, безвременно погибающимъ -- это сначала утомительно, а потомъ и смѣшно. Такъ много дряни разомъ, что ей вѣритъ не хочется. Житейская правда должна быть сильно обдумана, строго переоцѣнена, для того чтобы, представленная искусствомъ, она продолжала быть и казаться правдой... Бельлетристы уже не оставляютъ общечеловѣческихъ чертъ "ужаснымъ" лицамъ; они отпускаютъ имъ черты казенныя, приспособленныя къ мѣстамъ, которыя эти лица занимаютъ въ обществѣ: смотритель училища непремѣнно сѣчетъ учениковъ, ревизоръ требуетъ благонамѣренности, докторъ не смыслитъ аза въ медицинѣ, начальники важничаютъ, подчиненные подличаютъ, богатые не платятъ долговъ, редакторы журналовъ теряютъ рукописи, уѣздные жители необразованы, уѣздныя дамы сплетницы, отцы семействъ самодуры, матери святоши -- и такъ далѣе... Читая, невольно входитъ въ голову: эти люди, не родились же они прямо такими, были же они когда-нибудь молоды; были же они мягче, умнѣе, лучше по крайней мѣрѣ того, каковы теперь, если ужь не лучше этой молодежи, которую теперь забиваютъ? Или эти люди -- дрянные остатки, уцѣлѣвшіе отъ своего поколѣнія, между тѣмъ какъ лучшіе -- какъ тѣ, которыхъ намъ представляютъ теперь -- легли въ могилу, забитые? И всегда ли было такъ? Но вѣдь это -- цѣлыя поколѣнія! Что жь за фатализмъ, что выживаетъ только дурное?... Намъ кажется, что, подумавъ надъ этимъ, можно удержаться отъ поголовныхъ осужденій среды, этого многострадальнаго н ѣ что, на которое бельлетристы взваливаютъ всѣ бѣды и всѣ глупости своихъ героевъ.
Изъ "ужасныхъ" лицъ въ повѣсти г. М. З. мы признаемъ законность существованія только одного, хотя о немъ написано всего двѣ страницы въ началѣ, и тѣ особенно некраснорѣчиво и неловко. Это -- отецъ героя, дурной человѣкъ, рано разгаданный сыномъ. Для полноты драмы даже слишкомъ рано; лучше бы позднѣе, даже десяткомъ лѣтъ. Двѣнадцатилѣтній ребёнокъ, какъ бы ни былъ онъ чувствителенъ и уменъ, еще не въ состояніи понять всего ужаса и всей горечи разрыва съ человѣкомъ, которому, при всѣхъ порывахъ сердца и сожалѣнія, но при безпристрастной оцѣнкѣ, разумъ и сознаніе отказываютъ въ уваженіи; разрыва съ человѣкомъ, которому общественный законъ обязываетъ повиноваться, а честность не допускаетъ протянуть руки; разрыву съ чуждымъ роднымъ, который въ своемъ рабѣ находитъ противника и, никогда неуважавшій правды, ненавидитъ ее именно за то, что она ему кровная, должна бы, кажется, быть покорна -- а возстаетъ... Драматичнѣе этого положенія трудно найти; г. М. З. имъ не воспользовался, а прервавъ разсказъ, обратился съ желанымъ подсмѣиваньемъ и упреками къ какому-то, будто бы осуждающему, "благонамѣренному читателю-судьѣ". Смѣемъ увѣрить г. М. З., что нѣтъ такихъ "судей-читателей", которые бы не отдали должнаго сочувствія оскорбленному чувству правды; что если гдѣ-нибудь и найдутся подобные, то съ ними не стоитъ тратить словъ, а потому, бранитыіеизвѣстнаго читателя такъ, на всякій случай, совершенно излишне.
Въ повѣсти есть и женскія лица: ханжа-смотрительша, мать Маши, и злая мѣщанка, мачиха Саши -- безцвѣтныя обѣ, какъ всѣ старшіе у бельлетристовъ. За то характеры молодыхъ дѣвушекъ авторъ старался отдѣлать. Герой учитъ по-французски Машу... У насъ вообще жалуются, что въ гимназіяхъ учатъ плохо, а сколько намъ достовѣрно извѣстно, языки идутъ тамъ всего хуже; но, судя по повѣсти г. М. З., эти жалобы совершенно несправедливы: юный учитель, нисколько неподготовленный дома и едва выпущенный гимназистъ, въ нѣсколько мѣсяцевъ достигаетъ, что его ученица, уѣздная барышня, тоже нисколько неподготовленная, выражается по-французски отборнѣйшими, затѣйливыми фразами, которыми объясняется своему учителю въ любви. Это дѣвушка "сильная, хотя спокойная съ вида". Она разсказываетъ, что въ дѣтствѣ ее заставляли молиться Богу, "не разсказавъ ей, впрочемъ, вразумительно, кому и зачѣмъ она молится..." (Неправда, этого быть не могло: ея мать богомолка и непремѣнно учила ее катихизису). Года за два до встрѣчи съ учителемъ, "ея понятія стали вдругъ проясняться" (безъ причины) "и настала пора сомнѣнія" (Въ чемъ и какихъ?). Ей дали книжку "Рудина". Она прочла и "рѣшила, почему романъ кончился такъ, а не иначе" (почему? и почему именно "Рудина"? что ей въ "Рудинѣ"?). Потомъ она принялась "читать романъ за романомъ, не думая останавливаться надъ прочитаннымъ". Въ это время она познакомилась съ учителемъ чистописанія того же училища, исключеннымъ гимназистомъ: "онъ произвелъ на нее сразу очень выгодное впечатлѣніе, сталъ ухаживать за нею и она отвѣчала ему сочувствіемъ." Но явился герой, она обратила къ нему свою любовь и сама открылась въ ней -- что именно и есть доказательство "силы" ея характера...
Не вѣрнѣе ли доказательство, что барышня начиталась романовъ? Не подвернись герой, она объяснилась бы учителю ^чистописанія безъ всякой "силы характера", а просто, потому что поправилась новая выдумка -- объясняться цервой. Мы не порицаемъ и не хвалимъ этой выдумки, мы относимся къ ней совершенно просто: пусть объясняется первый тотъ, кому вздумается, но именно отъ этой простоты воззрѣнія не видимъ никакой особенной "силы характера" въ подобномъ поступкѣ дѣвицы, дошедшей своимъ умомъ до разрѣшенія разныхъ вопросовъ о равноправности, и, вслѣдствіе разрѣшенія этихъ вопросовъ, приготовленной къ перенесенію отказа, который рискуетъ получить какъ мужчина въ такомъ же случаѣ. Этотъ рискъ тяжелъ для женщины, которая о подобныхъ вещахъ не раздумывала: ей страшно, ей стыдно; отваживаясь, она въ самомъ дѣлѣ выказываетъ силу характера; но она любитъ искренно, для нея самый отказъ легче неизвѣстности, и она рѣшается лучше разомъ вытерпѣть всю боль, нежели переносить ее понемногу. Бельлетристы воображаютъ, что говорятъ новость, представляя женщинъ, поступающихъ прямо и свободно: это и прежде, и всегда бывало, только робость дѣлала женщинъ привлекательнѣе, а важность, которую онѣ сознавали въ своемъ поступкѣ, заставляла обдумывать его серьёзнѣе; Татьяна писала же къ "Онѣгину". Конечно, женщины какъ Татьяна, сознавая, что шагъ рѣшительный, отважатся на него только разъ въ жизни; а дочка смотрителя, отнявъ свое "сочувствіе" у учителя чистописанія и получивъ отказъ отъ учителя исторіи, рѣшитъ надосугѣ еще нѣсколько вопросовъ и обратится къ учителю математики.
Послѣ признанія въ любви Маши, герой заболѣлъ горячкой и видѣлъ, какъ за нимъ ухаживала Саша, что яснѣе указало ему, что и онъ ее любитъ. До тѣхъ поръ онъ "училъ" ее но просьбѣ ея отца и мачихи. Чему училъ онъ -- не сказано. Она знала "только грамоту". Было бы чрезвычайно любопытно и полезно (говоримъ безъ всякой шутки) узнать, съ чего начинаютъ свой курсъ молодые развиватели дѣвушекъ, знающихъ только одну грамоту. Въ послѣднее время, это еще любопытнѣе, потому что недовольство за недостаточность преподаванія сдѣлалось почти общимъ; слѣдовательно, молодые люди, неимѣвшіе возможности доучиться но окончаніи офиціальнаго курса (какъ герой г. М. З.), должны знать очень мало -- чему же и какъ они учатъ? Понятно, что этихъ элементарныхъ свѣдѣній достаточно для передаванія дѣтямъ, простому народу, какъ приготовленіе, какъ начало знанія; передаваніе и дѣлается класснымъ порядкомъ: терпѣливо, съ помощью учебниковъ и, шагъ за шагомъ, обыкновеннымъ процесомъ, немногое извѣстное учителю переходитъ въ головы учениковъ. Вѣроятно, такъ училъ въ училищѣ и герой г. М. З., "заботясь сдѣлать ученіе занимательнымъ". Эта фраза надоѣла до крайности, именно потому, что остается фразой или выполняется на дѣлѣ очень неудачно. Такъ, кажется намъ, вышло и съ героемъ повѣсти. Мы отчасти согласны съ ревизоромъ, который остался недоволенъ его преподаваніемъ: изъ единственнаго примѣра, какъ онъ разнообразилъ свои лекціи и развивалъ дѣтей, видно, что онъ говорилъ вещи совершенно излишнія и неведущія ни къ какому развитію; на что десятилѣтнему ребёнку нужно знать, что "Петръ-Первый былъ жестокъ со своими любовницами"? Подобные разсказы учителя доказываютъ, что учитель нахватался кое-какихъ, даже не верхушекъ свѣдѣній, а журнальныхъ мелочей, радъ толковать о нихъ кому попало, потому что это -- все его богатство, а своего учительскаго дѣла вовсе не понимаетъ... Но это -- объ элементарномъ обученіи дѣтей. Любопытно, какъ подобные учителя развиваютъ взрослыхъ дѣвицъ, знающихъ одну грамоту. Въ бельлетристикѣ не бывало примѣра, чтобы молодые развиватели сажали ихъ за первыя страницы учебниковъ; какъ же дѣло обходится безъ учебниковъ? При всей своей геніальности, если дѣвушка ничего не знаетъ, она не въ состояніи понять десятой доли того, что ей будутъ разсказывать: ея намять пуста, ея соображенію не надъ чѣмъ работать -- однимъ словомъ, она невѣжда, а знаніе, начиная съ азбуки, не дается въ нѣсколько мѣсяцевъ... Для чего же представлять въ повѣсти то, что въ дѣйствительности невозможно? Для чего такую хорошую вещь, какъ передача знаній молодаго человѣка молодой дѣвушкѣ, изображать такъ сказочно, такъ неопредѣленно, такъ сбивчиво, что читатель сочувствующій не можетъ взять ее въ толкъ, а несочувствующій -- ей не вѣритъ и надъ ней хохочетъ? Такъ бельлетристика не выражаетъ того, что хочетъ выражать, не описываетъ того, что хочетъ описать, и не услугу оказываетъ тому, за что стоитъ...
Изъ повѣсти мы узнаемъ, какъ герой "училъ" Сашу: онъ читалъ ей одно за другимъ произведенія нашихъ романистовъ и "Саша боялась Писемскаго" (Почему же? вѣдь тогда г. Писемскій еще не написалъ "Взбаломученнаго Моря"). Если подъ словомъ развитіе должно понимать образованіе понятій, направленіе чувства, то оно все-таки дается знаніемъ и самой жизнью, а не чтеніемъ романовъ "одного за другимъ". Мы однажды выразили наше мнѣніе, что считаемъ это чтеніе дополненіемъ, но никакъ не основаніемъ развитія. Романы (разумѣемъ въ особенности нашу литературу) показываютъ, какъ идетъ жизнь, но никакъ не научатъ жить людей, нежившихъ разумомъ, то-есть простой народъ, дѣвушекъ, знающихъ одну грамоту. Эти книги для нихъ дѣло темное. Безъ подготовки, простые люди видятъ въ нихъ только хорошо написанныя сказки, и чѣмъ лучше, чѣмъ тоньше онѣ написаны, тѣмъ онѣ менѣе понятны. Лучшая бельлетристика наша -- не для развитія, а для развитыхъ, и представлять ее иначе (въ романахъ и повѣстяхъ), но нашему мнѣнію -- ошибка... Писатели, впадающіе въ эту ошибку, мало вглядываются въ простыхъ людей и пишутъ не съ нихъ, а съ самихъ себя. Люди развитые и пожившіе, они забываютъ, что, какъ, когда именно, можетъ быть съ дѣтства, съ первыхъ классовъ разбудило ихъ вниманіе; какъ привилось понятіе къ пріобрѣтенному знанію, какъ съ однимъ понятіемъ соединилось другое, какъ сложился выводъ изъ понятій и знанія, какъ впечатлѣнія жизни выяснили этотъ выводъ, какъ, наконецъ, изъ всего знанія, понятія и впечатлѣній -- выросли убѣжденія. Такіе люди, такъ сказать, совсѣмъ готовые смѣшиваютъ самихъ себя съ тѣми неразвитыми, неготовыми, которыхъ описываютъ. Можетъ быть, нетолько въ своихъ бельлетристическихъ разсказахъ, но и въ дѣйствительности, имя, случается дѣлать эту ошибку: говоря, читая, объясняя неразвитому лицу, принимать свои собственныя чувства и воззрѣнія за чувства и воззрѣнія этого неразвитаго лица, невозражающаго слушателя -- можетъ быть, даже и незаинтересованнаго, а только озадаченнаго новизной, которую слышитъ и которую забудетъ вскорѣ, если не всю, то навѣрное въ половину, потому что она ему непонятна.
Саша, невѣста героя -- дѣвушка, забитая мачихой, безъ защиты отъ любящаго, но пьянаго отца; обыкновенное (въ бельлетристикѣ) положеніе дѣвушки, желающей "развитія". Фактъ этотъ съ особенною настойчивостью повторяется въ романѣ г. Чернышевскаго.-- Встрѣчая въ повѣстяхъ этихъ дѣвушекъ, одну забитую, другую забитую, и всѣхъ непремѣнно твердыхъ и жаждущихъ развитія, мы не разъ слышали восклицанія читателей и, признаемся, восклицали сами: да когда же эти бельлетристы придумаютъ что нибудь другое? Неужели только и есть въ жизни русской дѣвушки, что домашнія дрязги, да, "развитіе" по романамъ? Но и дрязги бываютъ разныя, и дѣйствуютъ онѣ разно, какъ на какой характеръ придется; и характеры бываютъ разные, и складка, которую принимаютъ они отъ обстоятельствъ -- тоже разная. Бельлетристы знаютъ это и чувствуютъ, но что же они дѣлаютъ? Для разнообразія своихъ героинь, вылѣпленныхъ въ одну форму, сходныхъ между собою какъ куклы, они придумываютъ имъ дикія особенности, невозможныя странности характера, необъяснимыя ничѣмъ, неистекающія ни изъ какихъ обстоятельствъ. Такъ, для разнообразія, г. М. З. придалъ своей Сашѣ ясновидѣніе (у г. Чернышевскаго, Вѣра Павловна также страждетъ этимъ недугомъ): ей является ея подруга, умершая отъ любви "къ барину", и, вслѣдствіе того, предостерегающая Сашу "любить барина", то-есть героя повѣсти. Какой смыслъ въ этомъ? Премудрая подруга съ того свѣта, которую одинъ баринъ обманулъ и бросилъ, должна знать въ своемъ всевѣдѣніи, что этотъ баринъ не обманетъ Сашу и не броситъ; отъ чего же она предостерегаетъ? Что бѣденъ герой и бѣдна Саша, такъ будетъ трудно жить? Что за мелочи отъ совѣтчицы изъ другаго міра! Или просто, такъ, "не люби потому что не люби?..." Но въ безсмыслицѣ, конечно, нельзя найти смысла; любопытнѣе видѣть, какъ и къ чему она прилагается. Саша боится видѣній и въ видѣніяхъ боится господъ, а между тѣмъ, на яву, когда баринъ, смотритель училища, власть, выговариваетъ ея жениху, зачѣмъ онъ женится на ней и пугаетъ его начальствомъ -- Саша, мѣщанка, пренебрегаетъ этимъ бариномъ-властью и смѣется надъ нимъ. На какомъ изученіи нравовъ и сердца человѣческаго это построено? Только натуры исключительныя, да и тѣ не всѣ и невсегда, освободясь отъ понятій того сословія или общества, въ которомъ выросли и родились, совершенно освобождаются и отъ его склада и привычекъ; и въ такихъ натурахъ перерожденіе дѣлается не въ нѣсколько мѣсяцевъ, не въ средѣ этого сословія и общества, но когда онѣ отдѣлятся и удалятся изъ этой среды и ихъ окружитъ другая. тогда со всѣхъ сторонъ повѣетъ на лихъ другими, воздухомъ, когда никто больше не напомянетъ стараго. Тогда въ нихъ подростаетъ увѣренность въ себѣ и исчезаютъ ложный стыдъ и ложный страхъ. Героиня повѣсти -- семнадцатилѣтняя мѣщанка; ея женихъ -- первый и единственный человѣкъ, котораго она видитъ изъ другаго круга; его любовь могла сдѣлать ее счастливой, ободрить, внушить ей твердость въ домашнихъ бѣдахъ, но никакъ не могла разогнать съ разу сословнаго страха, этого мелкаго и отвратительнаго мученія бѣдныхъ людей. Къ тому же, и этотъ любезный, этотъ защитникъ, на котораго полагается Саша -- тоже человѣкъ бѣдный и зависимый, а люди бѣдные и зависимые невольно, но сильно боятся за такихъ своихъ защитниковъ: такъ сильно боятся, что, случается, не довѣряютъ имъ. Эта недовѣрчивость, основой которой тоже любовь и забота -- чаще всего и составляетъ горе бѣдняковъ-защитниковъ; кромѣ того, что защищаемые своей тоской и недовѣрчивостью лишаютъ ихъ бодрости, они иногда, вдругъ, съ неловкой энергіей вмѣшиваются въ дѣло и вредятъ тамъ, гдѣ желали бы помочь. На выговоры и застращиванье начальника, бѣдная дѣвушка съ первыхъ словъ скажетъ своему жениху: "А что, какъ онъ тебя сгонитъ съ мѣста?" И изъ этого слѣдуютъ страхи и слезы, или, по крайней мѣрѣ, у характера потверже -- скрываемая, но томящая, безпокойная печаль. Такъ должна была сказать и Саша, вмѣсто своего смѣха, и отъ этого она не была бы ни неграціозна, ни мелочна, ни эгоистка: она была бы только вѣрна дѣйствительности. Мы не понимаемъ, чѣмъ молоденькая, запуганная мѣщаночка, испугавшаяся за своего жениха, непривлекательнѣе визіонерки, вдругъ, неизвѣстно по какимъ причинамъ преобразовавшейся въ горделивую плебейку... Кстати, замѣтимъ о нравахъ: никакой уѣздный городъ не "взволнуется", если учитель женится на дочери своего хозяина-мѣщанина. Уѣздные города или достаточно умны, чтобы не видѣть въ этомъ преступленія, или не такъ высоко цѣнятъ своихъ учителей, чтобы о нихъ безпокоиться."
Умирая, молодой человѣкъ много плачется надъ собою и упрекаетъ себя въ томъ, что "попортилъ разныя существованія", Саши -- тѣмъ, что ее полюбилъ, Маши -- тѣмъ, что ея не любилъ, учителя чистописанія -- тѣмъ, что Маша отвергла его, влюбясь въ героя. Выводъ изъ этихъ тонкостей: герой виноватъ тѣмъ, что родился на свѣтъ и былъ такъ привлекателенъ, что но немъ страдали двѣ дѣвицы. Но, безъ шутки, къ чему эти упреки самому себѣ и нервическія покаянія? Кто живетъ сознательно, тотъ и виноватъ бываетъ сознательно, или, по крайней мѣрѣ, можетъ назвать обстоятельства, которыя были причиной его вины -- въ такой винѣ и кайся. Печаль и болѣзненное состояніе доводятъ до дивагацій, но останавливаться на нихъ и въ своихъ жизненныхъ бѣдахъ видѣть еще какой-то фатализмъ -- совсѣмъ напрасно. Эти жалобы и покаянія написаны на послѣднихъ страницахъ повѣсти, въ заключеніе, будто ея выводъ, ея идея. Очень странная, очень ложная идея, и примѣръ нехорошій, потому что нервически-чувствительный.
Можно бы сказать очень много, разбирая этотъ жизненный "молодой" вопросъ. Мы касаемся его только въ его отношеніи къ бельлетристик ѣ. Онъ ей не дается, это очевидно, и причина -- именно его насущность. За него не берутся хладнокровно, это -- какой-то вопросъ спора, вопросъ вражды; искусство забываетъ свою обязанность безстрастія и находитъ необходимымъ что-то обличать, что-то отстаивать, старыя злоупотребленія или новую несостоятельность, нрава старшихъ или права меньшихъ. Казалось бы, бельлетристика должна хотя статистически разработывать вопросъ, представляя факты; но отъ тѣхъ фактовъ, которые она представляетъ, вопросъ не можетъ подвинуться: ея точка зрѣнія всегда односторонняя. Съ одной стороны, умышленно или неумышленно, бельлетристика забываетъ чуть не азбуку: то, что всякое поколѣніе вноситъ съ собою свои особенности, изъ которыхъ многія противорѣчатъ уже установившемуся порядку, мнѣніямъ, обычаямъ, и т. д., что такое обыкновенное явленіе нисколько не нуждается ни снисходительности, ни поощренія. Бельлетристика забываетъ, что старческія осужденія напрасны, потому что безсильны предъ неизбѣжнымъ движеніемъ; что они могутъ быть несправедливы, потому что въ текущемъ дѣлѣ еще никто не разобрался и не можетъ положительно сказать, что изъ него выйдетъ; что помочь разбору дѣла можетъ только вѣрное, безпристрастное изображеніе дѣйствительности и правдивыя слова, строго взвѣшенныя. Съ другой стороны, всякое обличительное слово противъ молодёжи, хотя бы и добросовѣстное, и справедливое, хотя бы и вызванное сочувствіемъ, только не слѣпымъ и не гладящимъ по головкѣ, бельлетристика принимаетъ за умышленную нападку и, начиная описывать сама, изображаетъ молодёжь въ однообразныхъ картинахъ страданія и труженичества, гдѣ виноватыми оказываются всегда воспитаніе и среда, то-есть старшее поколѣніе. Впечатлѣнія настоящаго, негодованіе воспоминаній, искреннее увлеченіе, заставляющее забывать работы своихъ собратій-бельлетристовъ и впадать въ однообразіе, искренняя досада на обвиненія недобросовѣстныя или кажущіяся такими -- втягиваютъ бельлетристовъ въ ошибку, которую другая, спорящая сторона тоже называетъ недобросовѣстностью... Кончается тѣмъ, что ни та, ни другая сторона не даетъ вѣрнаго понятія объ отношеніяхъ двухъ поколѣній -- результатъ въ-особенности непріятный для читателей.