По истеченіи полугода, "когда онъ увидѣлъ, что пріобр ѣ лъ систематическій образъ мыслей " въ томъ духѣ, принципы котораго нашелъ справедливыми, онъ тотчасъ же сказалъ себѣ: "теперь чтеніе стало дѣломъ второстепеннымъ; я съ этой стороны готовъ для жизни ", и сталъ отдавать книгамъ только время, свободное отъ другихъ дѣлъ, а такого времени оставалось у него мало.
Здѣсь мы принуждены тоже остановиться на нѣсколько времени, такъ-какъ мы вышли изъ міра дѣйствительнаго и перешли въ область фантастическихъ эпопей среднихъ вѣковъ. Семимильные шаги мы начинаемъ дѣлать на каждомъ шагу, точно сказочные чародѣи.
Первый шагъ: въ три мѣсяца Рахметовъ пріобрѣла, систематическій образъ мыслей... Онъ, естественникъ, въ три мѣсяца считалъ себя знатокомъ огромной области естествознанія!
Въ три мѣсяца, онъ, Рахметовъ, полу гимназистъ, но я у студентъ, сдѣлалъ уже оцѣнку принципамъ, того образа мыслей, который считалъ справедливымъ. Другими словами, онъ была, философомъ и принципы своей философіи до того считалъ справедливыми, что нашелъ возможнымъ швырнуть книги въ уголъ.
Въ три мѣсяца, наконецъ, онъ, 17-лѣтній Рахметовъ, былъ готовъ для жизни.
Если уже два первые результата поражаютъ насъ быстротою успѣховъ Рахметова, то третій просто ставитъ въ тупикъ. "Былъ готовъ для жизни". Но вѣдь жизни не узнаешь по естественнымъ наукамъ, жизни общественной, я хочу сказать. Для этой жизни, чтобы быть готовымъ, нужно знать еще кое-что, кромѣ книгъ, еслибы ихъ и изучилъ въ три мѣсяца. И въ самомъ дѣлѣ, уже въ 17-ть лѣтъ, Рахметовъ началъ отдавать книгамъ только свободное время, а таковаго у него было мало. Спрашивается, что онъ могъ дѣлать?
Здѣсь мы довольно строго должны обратиться къ г. Чернышевскому и сказать, что правдивыя исторіи не терпятъ лжи; что общественная дѣятельность требуетъ людей, подготовленныхъ не ложью, а наукой; что такіе идеалы принесутъ и уже принесли положительный вредъ тѣмъ, кого онъ хотѣлъ возвести въ идеалъ. Зачѣмъ изъ 17-тилѣтняго юноши дѣлать государственнаго мужа, у котораго такъ много дѣла, что нѣтъ времени для чтенія. Г. Чернышевскій перевернулъ задачу и, вмѣсто того, чтобы сказать, что у г. Рахметова было такъ много вопросовъ нерѣшеныхъ и наука до того поглощала его, что ему оставалось мало времени для другихъ занятій, онъ сказалъ противное. Но вывороченная наизнанку фраза можетъ надѣлать много вреда, если будетъ принята на вѣру какимъ нибудь чистосердечнымъ юношей. Обманомъ не дѣлается ничего прочнаго.
Чтобы пояснить легкій способъ проходить быстро всѣ науки, г. Чернышевскій заставляетъ Рахметова читать книги особеннымъ образомъ. Нужно замѣтить, что въ 22 года, по увѣренію г. Чернышевскаго, Рахметовъ былъ уже человѣкъ очень замѣчательной учености. Это потому, что онъ поставилъ себѣ правиломъ: роскоши и прихоти -- никакой; исключительно то, что нужно. А что нужно? Онъ говорилъ: по каждому предмету капитальныхъ сочиненій очень немного; во всѣхъ остальныхъ только повторяется, разжижается, портится то, что все гораздо полнѣе и яснѣе заключено въ этихъ немногихъ сочиненіяхъ. Надобно читать только ихъ; всякое другое чтеніе -- только напрасная трата времени".
Положеніе съ виду и правдоподобное. Родоначальниковъ системъ, великихъ и истинныхъ ученыхъ дѣйствительно было не богъ-знаетъ какъ много. Но дѣло не въ томъ, что этихъ ученыхъ было немного, а въ томъ, что, вопервыхъ, прочтя только, и, вовторыхъ, прочтя одни капитальные труды, вы ихъ не поймете, или поймете изъ нихъ совсѣмъ не то, что слѣдуетъ. Я могу по каждой наукѣ прочесть лучшій ученый трактатъ -- и, однакожъ останусь или невѣждой, или хуже того: дилеттантомъ всѣхъ наукъ. Это возведеніе дилеттантизма въ систему насъ пугаетъ болѣе всего, потому что намъ случалось встрѣчаться съ юношами тѣхъ заведеній, гдѣ проходятъ вс ѣ науки. Знаемъ мы, сколько пользы отъ этого энциклопедическаго образованія. Но положимъ, что это наше возраженіе несостоятельно; я привожу болѣе ясныя слова г. Чернышевскаго:
"Беремъ русскую беллетристику -- говоритъ г. Чернышевскій -- (Этотъ примѣръ изъ самыхъ слабыхъ, замѣчаю я, потому что бельлетристику въ состояніи хоть сколько ни будь понимать каждый, тогда какъ Ньютона и Канта могутъ читать только люди, годами готовившіеся къ этому чтенію). "Я говорю (это говоритъ уже г. Чернышевскій), прочитаю всего прежде Гоголя. Въ тысячахъ другихъ повѣстей, я уже вижу по пяти строкамъ съ пяти разныхъ страницъ, что не найду ничего, кромѣ испорченнаго Гоголя -- зачѣмъ же я стану читать ихъ".