Такъ думалъ Рахметовъ.
Прекрасно, говорю я г. Чернышевскому.-- Литература наша представляетъ другой еще талантъ, равный Гоголю, и другаго направленія -- Пушкина. Послѣ Гоголя и Пушкина до сихъ поръ собственно нѣтъ ничего оригинальнаго, то-есть такого, чего бы не наметили эти великіе художники. Слѣдовательно, по словамъ г. Чернышевскаго, я не долженъ тратить время на чтеніе всего остальнаго, и мое знакомство съ русской литературой должно ограничиться прочтеніемъ Пушкина и Гоголя. Замѣтьте это "прочтеніе". Тутъ объ изученіи и помину нѣтъ. Прочиталъ -- и довольно. Точно Гоголь и Пушкинъ такъ легко даются пониманію каждаго! Вѣдь въ нихъ сосредоточивается жизнь русская, ея лучшія и худшія стороны.-- А тутъ прочелъ, и кончено. Ну, такъ вотъ я и спросилъ бы теперь Рахметова, чтобы онъ, прочтя Пушкина и Гоголя, ухитрился мнѣ сказать, куда склоняется въ настоящее время направленіе русской литературы? Оно еще не обозначилось, но есть уже признаки, которыхъ я не найду ни у Гоголя, ни у Пушкина? Гдѣ же они? Вездѣ и нигдѣ. Ихъ можетъ чувствовать только тотъ, кто слѣдитъ за второстепенными и третьестепенными талантами, и наблюдаетъ, куда они склоняются. А вѣдь это направленіе и дорого для современнаго человѣка. Въ этихъ попыткахъ фантазіи, въ этихъ колебаніяхъ мысли онъ идетъ за своими собственными колебаніями и попытками къ чему-то новому, къ чему-то болѣе близкому и дорогому. А что въ томъ пользы, что я, прочтя Гоголя да Пушкина, буду оставаться точно деревяннымъ къ современной работѣ и утѣшаться мыслью: "я, молъ, прочелъ и Гоголя и Пушкина" -- а все остальное -- тотъ же Пушкинъ да Гоголь, только разжиженные. Ужь одна возможность такъ холодно относиться ко всякому предмету мысли и фантазіи, доказываетъ совершенно поверхностное, точно принужденное, точно по заказу сд ѣ ланное чтеніе автора.
Вотъ то же самое бываетъ и въ наукѣ. Занимающіеся ею прочли нетолько первоклассныхъ писателей, но и слѣдятъ за тѣмъ, что дѣлается въ послѣднее время. Это "что дѣлается" есть повѣрка абстрактныхъ положеній науки, ихъ приложеніе къ жизни, попытка къ новымъ сближеніямъ фактовъ, однимъ словомъ -- жизнь, а не чтеніе; наука, а не дилеттантизмъ.
Продолжаю слова Рахметова, которыя вполнѣ одобряетъ г. Чернышевскій.
"Такъ и въ наукахъ, какъ въ литературѣ, думалъ Рахметовъ: въ наукахъ даже еще рѣзче эта граница. Если я прочелъ Адама Смита, Мальтуса, Рикардо и Милля, я знаю альфу и омегу этого направленія, и мнѣ не нужно читать ни одного изъ сотенъ политико-экономовъ, какъ бы ни были они знамениты."
Положимъ, что Рахметовъ и не нашелъ бы въ другихъ ничего самобытнаго; но за то, я увѣренъ, что онъ ничего бы не зналъ, прочтя только Адама Смита, Мальтуса, Рикардо и Милля. Здѣсь онъ разумѣетъ, съ позволенія Рахметова сказать, одинъ пронесъ чтенія. А кто же объ этомъ и разсуждаетъ? Кто не помнитъ, съ какою легкостью въ иное время читаются экономическіе трактаты, нетолько но системѣ Смита, но и по всякой другой; далѣе, съ какою легкостью процесъ чтенія принимается за самостоятельное обсужденіе? Но дѣло въ томъ, что и этого чтенія и этого обсужденія очень недостаточно для жизни. Людьми компетентными въ рѣшеніи вопросовъ оказываются только тѣ, кто не одну книгу прочелъ, а если и одну, то повѣрялъ ее съ жизнью очень долго и голыя истины, изложенныя въ трактатѣ, старался прикрыть фактами, взятыми изъ жизни. Иначе, какимъ бы образомъ Рахметовъ объяснилъ разногласіе мнѣній, если наука всѣмъ такъ легко дается? Отчего жизнь совсѣмъ не такъ проста и однообразна, какъ она показалась Рахметову? Должно быть, онъ думалъ, что отвлеченныя истины, излагаемыя въ экономическихъ трактатахъ, также не подлежатъ спору и цѣликомъ примѣняются къ жизни?
Но я оставляю эту неудачную попытку возвести дилетантизмъ и невѣжество на степень науки. Съ самымъ непріятнымъ чувствомъ я читалъ эти строки, и онѣ дѣйствовали на меня болѣзненнѣе, чѣмъ какіе бы то ни было парадоксы нашей литературы. Повторяю, я вп# дѣлъ въ этомъ одно систематизированное невѣжество.
Мы нашли теперь, почему такъ легко Рахметову доставались знанія, и почему онъ въ такое время, которое повидимому недостаточно для изученія наукъ одного факультета, успѣлъ пройти курсы двухъ. Посмотримъ же, къ какому результату онъ пришелъ путешествуя, или нѣтъ, скитаясь по Россіи, сухимъ путемъ и водою, пѣшкомъ и на расшивахъ.
На половинѣ 17-го года, повѣствуетъ намъ г. Чернышевскій (именно въ то время, когда Рахметовъ началъ читать по 82 часа сряду), герой нашъ вздумалъ, что нужно пріобрѣсть физическое богатство, и началъ работать надъ собою. Сталъ очень усердно заниматься гимнастикою; это хорошо, но вѣдь гимнастика только совершенствуетъ матеріалъ, надо запасаться матеріаломъ, и вотъ, на время, вдвое большее, чѣмъ занятіе гимнастикою, на нѣсколько часовъ въ день, онъ становился чернорабочимъ: возилъ воду, таскалъ дрова, рубилъ дрова, пилилъ л ѣ съ, тесалъ камни, копалъ землю, ковалъ жел ѣ зо; много работъ онъ проходилъ, и часто мѣнялъ ихъ, потому что отъ каждой новой работы, съ каждой перемѣной, получаютъ новое развитіе какіе нибудь мускулы. Онъ принялъ боксёрскую діэту, сталъ кормить себя -- именно: "кормить себя", прибавляетъ г. Чернышевскій -- исключительно вещами, имѣющими репутацію укрѣплять физическую силу, больше всего бифштексомъ, почти сырымъ, и съ тѣхъ поръ всегда жилъ такъ. Черезъ годъ послѣ начала этихъ занятій, онъ отправился въ свое странствованіе, и тутъ имѣлъ еще больше удобства заниматься развитіемъ физической силы: былъ пахаремъ, плотникомъ, перевозчикомъ и работникомъ всякихъ здоровыхъ промысловъ: разъ даже прошелъ бурлакомъ всю Волгу, отъ Дубовки до Рыбинска. Сказать, что онъ хочетъ быть бурлакомъ, показалось бы хозяину судна и бурлакамъ верхомъ нелѣпости, и его не приняли бы, но онъ сѣлъ пассажиромъ, подружившись съ артелью, сталъ помогать тянуть лямку, и черезъ недѣлю запрягся въ нее какъ слѣдуетъ настоящему рабочему: скоро замѣтили, какъ онъ тянетъ; начали пробовать силу -- онъ перетягивалъ троихъ, даже четверыхъ самыхъ здоровыхъ изъ своихъ товарищей; тогда ему было 20-ть лѣтъ, и товарищи его по лямкѣ окрестили его Никитушкою Ломовымъ, по памяти героя, уже тогда сошедшаго со сцены. Ломовъ былъ бурлакъ, ходившій по Волгѣ лѣтъ 20-ть тому назадъ, гигантъ геркулесовской силы; 15-ти вершковъ ростомъ, онъ былъ такъ широкъ въ груди и въ плечахъ, что вѣсилъ 15-ть пудовъ, хотя былъ человѣкъ только плотный, а не толстый. Когда онъ шелъ на базаръ, толпа народа, говоритъ г. Чернышевскій, всегда валила за своимъ богатыремъ. И Рахметовъ пріобрѣлъ и поддерживалъ въ себѣ непомѣрную силу. "Такъ нужно, говорилъ онъ: -- это даетъ уваженіе и любовь простыхъ людей. Это полезно, можетъ пригодиться."
Такъ вотъ вывезенный изъ странствія результатъ, что уваженіе и любовь народа даются за геркулесовскую только силу! Что богатырями народъ называлъ только этихъ поборниковъ физики, которые ѣдятъ сырое мясо! Иначе, сообразите сами: зачѣмъ такое неестественное укрѣпленіе мускуловъ для человѣка, который долженъ работать нервами? Вѣдь такіе крѣпкіе мускулы какъ у Рахметова, дѣлаютъ жизнь мозга малою до невѣроятія? Пусть бы Рахметовъ готовился для войны: такъ нѣтъ, ныньче при штуцерахъ ничего не подѣлаешь самыми крѣпкими мускулами! И неужто же, въ самомъ дѣлѣ, народъ нашъ уважаетъ богатырей только за физическую силу? Вѣдь самъ Илья Муромецъ, прототипъ Рахметова въ этомъ отношеніи, прославился своимъ заступничествомъ за дѣла правыя столько же, сколько и физическою силою, которая въ тѣ времена имѣла то же значеніе, что ныньче армстронговы пушки. Ильею Муромцемъ нельзя быть только за одни мускулы. Этимъ не сблизишься съ народомъ; онъ требуетъ чего-то другаго, болѣе родственнаго, о чемъ забылъ г. Чернышевскій, и чѣмъ не надѣлилъ своего героя Рахметова. Вѣдь внутренняя сторона Рахметова тянула его къ отцу новѣйшей философіи, тому бѣдному нѣмцу, которому Рахметовъ далъ 30,000 р. на изданіе его сочиненій. Вслѣдствіе этого, несмотря на то, что Рахметовъ былъ и бурлакъ, и плотникъ, и перевозчикъ, и кузнецъ, и каменотёсъ, и дровосѣкъ, и мастеръ другихъ "здоровыхъ ремеслъ", онъ былъ неизмѣримо дальше отъ народа, нежели старинный русскій баринъ, который въ парчевомъ французскомъ кафтанѣ и шелковыхъ чулкахъ усердно молился въ одной церкви съ бурлаками или своими крестьянами...: И тотъ не былъ русскій, по крайней мѣрѣ, снаружи; а Рахметовъ былъ только снаружи "народомъ" -- внутренность, или "такъ называемая душа", у него для бурлака все-таки оставалась нѣмецкою, какъ и у каждаго добраго славянофила сороковыхъ годовъ. И про тѣхъ вѣдь говорили, когда они вырядились въ поддёвки: "экъ, молъ, господа дурятъ!".