Припомните, что было нами сказано въ предъидущей статьѣ {"Отечественныя Записки" No 10, Лит. лѣт.} о Рахметовѣ: что онъ идеалъ новаго типа, тогда какъ всѣ другіе люди: Кирсановы, Лопуховы -- обыкновенные типы новаго поколѣнія.
Прежде всего Рахметовъ -- принадлежитъ къ великодушнѣйшимъ юношамъ, и если онъ дѣйствительно освободилъ 2,500 душъ крестьянъ, надѣливъ ихъ безъ вознагражденія 5,500 десятинами земли -- то мы бы желали узнать ужь не идеальное названіе этого человѣка, а его обыкновенное имя -- потому, что оно должно быть историческимъ, и честь и слава должна быть удѣломъ его не въ одномъ романѣ г. Чернышевскаго, а и во всей русской землѣ. За этотъ поступокъ мы благоговѣемъ передъ Рахметовымъ и просимъ всѣхъ знающихъ его, сообщить намъ хоть имя его, если намъ не суждено знать его лично. Это -- краса молодаго поколѣнія. Впрочемъ, мы знаемъ и личности сороковыхъ годовъ, близкія къ Рахметову въ этомъ отношеніи.
Далѣе: Рахметовъ два года учился на естественномъ факультетѣ, и потомъ былъ два года на филологическомъ. И это -- черта поучительная. Слѣдовательно, онъ не была" юноша односторонній; онъ не принадлежалъ къ тѣмъ, которые, поучившись немного на филологическомъ факультетѣ, дѣлаются поборниками естественныхъ наукъ, безъ изученія ихъ. Онъ ими занимался, и, послѣ занятія природой, задумалъ познакомиться и съ челов ѣ комъ. Конечно, г. Чернышевскій не уважаетъ Шлейдена, какъ отжившій авторитета, и какъ идеалиста; Шлейденъ принадлежитъ, конечно, къ тѣмъ профессорамъ, надъ которыми Лопуховы и Кирсановы часто подсмѣиваются въ романѣ; къ тѣмъ профессорамъ, которые "слыхали, что заграницей есть Клод-Бернаръ и Фирховъ", но знаніе ихъ этимъ и ограничивается. И мы все это знаемъ, и потому намъ вдвойнѣ странно, что г. Шлейденъ въ вышедшей недавно брошюрѣ противъ матеріализма, въ которой онъ такъ неосновательно придирается къ Фирхову, рекомендуетъ будущей наукѣ, если только она не желаетъ быть одностороннею, тотъ же самый методъ, которому слѣдовалъ и Рахметовъ, то-есть соединеніе гуманныхъ знаній съ естественными. Только тогда -- говоритъ Шлейдевъ -- мы избавимся отъ гибельной односторонности философовъ a priori и естествоиспытателей-эмпириковъ.
Какъ бы то ни было, до сихъ поръ мы не находили ни слова сказать противъ Рахметова.-- Но за то далѣе, представляются намъ недоумѣніе за недоумѣніемъ. Пробывъ два года (только два!) на естественномъ факультетѣ, Рахметовъ отправился скитаться по Россіи.-- Зачѣмъ, спрашиваемъ мы? къ какой цѣли могъ подготовить его двухгодичный курсъ естественныхъ наукъ? Заниматься ботаникой, собирать волжскую, сурскую, двинскую флору? изучать русскую фауну?-- Нѣтъ, потому что такихъ результатовъ мы не видимъ ота этого путешествія. Въ романѣ сказано, что онъ скитался разными манерами, и сухимъ путемъ и водою, и пѣшкомъ и на расшивахъ. Но этого мало. Скитаніе такъ и можетъ остаться скитаніемъ но бѣлу свѣту, безъ всякой пользы для общества. Повидимому, оно осталось безъ всякаго результата и для Рахметова, потому что отправить семерыхъ человѣкъ на свой счетъ въ университеты, сдѣлать это доброе дѣло можно рѣшительно не разъѣзжая на расшивахъ.
Изучалъ онъ народъ? Но гдѣ жь и какая подготовка къ этому изученію?-- Естественныя науки?-- плохой проводникъ нашихъ симпатій къ народу, какъ мы уже видѣли на Базаровѣ. Базаровъ ходилъ къ крестьянами разговаривать съ ними о разныхъ предметахъ, и даже поддѣлывался подъ ихъ рѣчь -- но крестьяне смѣялись только надъ нимъ! Результатъ печальный. Рахметовъ старался сблизиться съ народомъ -- и вѣрно не сблизился, потому что г. Чернышевскій ничего не говоритъ по этому поводу, а конецъ эпизодической исторіи Рахметова положительно это доказываетъ. Затѣмъ, Рахметовъ вновь поступилъ въ университетъ, и на этотъ разъ на филологическій факультетъ. Что заставило его это сдѣлать? Болѣе близкое знакомство съ народомъ? Простое ли любопытство разузнать тѣ глупости, которыя народы земнаго шара назвали своею исторіею, философіею, общественнымъ устройствомъ, добромъ и зломъ? Отвѣта у г. Чернышевскаго нѣтъ, а это тѣмъ болѣе досадно, что пропуски въ этой характеристикѣ очень важны: здѣсь кроются насущные наши, капитальные вопросы.
"Затѣмъ описывается мною -- поясняетъ авторъ, для насъ съ вами читатель -- описывается такъ подробно одинъ экземпляръ этой рѣдкой породы людей (Рахметова), чтобы научить тебя, проницательный читатель, приличному обращенію съ людьми этой породы: тебѣ ни одного такого человѣка не видать: твои глаза, проницательный читатель, не такъ устроены, чтобы видѣть такихъ людей: для тебя они невидимы; ихъ видятъ только честные (гм!) и смѣлые глаза; а для того тебѣ служитъ описаніе такого человѣка, чтобы ты хоть по наслышк ѣ зналъ, какіе люди есть на свѣтѣ".
Послѣ такихъ присловій насчетъ честности нашей публики, которая даже и разузнать не можетъ, что такое Рахметовъ, если съ нимъ встрѣтится -- ибо только честные глаза могутъ ихъ распознать -- я съ большимъ усердіемъ начинаю толковать читателю свойства людей этой рѣдкой породы. Пусть хоть но наслышкѣ кой что знаетъ!
Недогадливый читатель видѣлъ, что Рахметовъ былъ на двухъ факультетахъ поочередно -- и нужно полагать, что въ два года успѣвалъ отлично узнать то, что иные проходили въ четыре, да и то кое-какъ. Рождается очень важный вопросъ: какимъ образомъ успѣвалъ Рахметовъ такъ скоро узнавать то, что другимъ стоило большихъ трудовъ. На это г. Чернышевскій даетъ положительный отвѣтъ, не въ примѣръ другимъ вопросамгь, на которые часто нѣтъ отвѣта. Были ли способности Рахметова блестящи -- кажется, сомнѣваться нельзя, хотя онъ былъ одаренъ преимущественно силой воли и жаждой дѣятельности. Но методъ изученія былъ усвоенъ имъ оригинальный.
Шестнадцати лѣтъ Рахметовъ пріѣхалъ въ Петербургъ, кончивши курсъ гимназистомъ, обыкновеннымъ добрымъ и честнымъ юношею, и провелъ первые три-четыре мѣсяца, какъ проводятъ обыкновенно начинающіе студенты. Но сталъ онъ слышать, что между студентами есть особенно умныя головы, которыя думаютъ не такъ, какъ другіе. Они заинтересовали его, онъ сталъ искать знакомства съ кѣмъ нибудь изъ нихъ; ему случилось сойтись съ Кирсановымъ и началось его перерожденіе въ особеннаго человѣка. Жадно слушалъ онъ Кирсанова въ первый вечеръ, плакалъ, прерывалъ его слова восклицаніями проклятій тому, что должно погибнуть, благословеній тому, что должно жить.-- "Съ какихъ же книгъ мнѣ начать читать?-- Кирсановъ указалъ. Онъ на другой день ужь съ восьми часовъ утра ходилъ но Невскому отъ Адмиралтейской до Полицейскаго моста, выжидая, какой нѣмецкій или французскій книжный магазинъ первый откроется, взялъ, что нужно, и читалъ больше трехъ сутокъ сряду -- съ 11 часовъ утра четверга до 9 часовъ вечера воскресенья, 82 часа (вѣрный счетъ); первыя двѣ ночи не спалъ такъ, на третью выпилъ восемь стакановъ крѣпчайшаго кофе, до четвертой ночи не хватило силы ни съ какимъ кофе, онъ повалился и проспалъ на полу часовъ 15. Черезъ нед ѣ лю, онъ пришелъ къ Кирсанову, потребовалъ указаній на новыя книги, объясненій; подружился съ нимъ, потомъ черезъ него подружился съ Лопуховымъ. Черезъ полгода, хотя ему было только 17 лѣтъ, а имъ 21, они ужь не считали его молодымъ человѣкомъ сравнительно съ собою, и онъ ужь былъ особеннымъ челов ѣ комъ.
Слѣдовательно Рахметову, чтобы быть "особеннымъ человѣкомъ", нужно было только три м ѣ сяца чтенія. Примѣръ, завидный для начинающаго юношества. Конечно, не всякій въ состояніи читать по 82 часа сряду, хотя и можетъ пить но 8 стакановъ крѣпчайшаго кофе въ ночь, однакожь быстрота успѣховъ тѣмъ не менѣе соблазнительная. Пробывъ три мѣсяца въ университетѣ, я могу уже считать себя особеннымъ человѣкомъ, а что касается до 82 часовъ -- кто станетъ повѣрять мое время сна и бдѣнія? Кромѣ этого гигантскаго чтенія, быстрымъ успѣхамъ помогало и слѣдующее, также соблазнительное убѣжденіе Рахметова.