А между тѣмъ намъ показываютъ идеалъ -- Рахметова такъ-таки прямо и говорятъ, что это идеалъ. Тутъ, при такомъ категорическомъ объясненіи, каждое слово человѣка-идеала дѣлается дорого, и въ него начинаешь вдумываться, какъ наши публицисты въ изреченія Наполеона III.
Итакъ нашелся такой писатель, который не задумался вывести въ наше надломленное время героя, да еще прибавилъ, что онъ зналъ такихъ восьмерыхъ! Вотъ какъ! Значитъ, идеалъ несомнѣнный. Выводъ сдѣланъ изъ восьми Рахметовыхъ. Значитъ, идеалъ -- такое воздушное представленіе, которое можно бы построить, зная одного человѣка! А то восьмеро.
Литература до того забыла объ идеалахъ, что давно не осмѣливается даже и мечтать о нихъ. Рѣшиться на изображеніе такого лица -- трудно, очень трудно; это все равно, еслибъ кто-нибудь, зная одну солнечную систему, разсказалъ въ подробности и все устройство вселенной, какъ неопровержимый фактъ; еслибы кто-нибудь, зная, что движеніе демократическое составляетъ отличительную черту нашего времени, присѣлъ да и написалъ намъ окончательную форму, въ которой будетъ долговѣчна на землѣ демократія, и не будетъ приближаться ни къ демократіи французовъ, ни къ демократіи казацкаго круга, ни къ демократіи американской, такъ-какъ всѣ онѣ непрочны; еслибъ кто-нибудь, зная всю сложность задачи, относительно уголовной вмѣняемости за преступленія., зная всю зависимость человѣка отъ нашего организма, отъ свободной воли и отъ обстоятельствъ, сейчасъ же написалъ намъ новый уголовный кодексъ; еслибы кто-нибудь, задавшись идеей, что въ человѣкѣ животное на первомъ планѣ, то-есть его физическія потребности, въ силу этихъ убѣжденій предложилъ намъ новыя эстетическія правила вмѣсто прежнихъ идеалистическихъ! Но такъ-какъ до сихъ поръ не нашлось такого человѣка, то и весьма удивительно встрѣтить человѣка, который легко, безъ всякаго затрудненія, выводитъ въ дѣйствіи, въ жизни роль идеала.
Идеалы художниковъ -- самые чувствительные барометры умственнаго состоянія эпохи. Политическія убѣжденія народа могутъ измѣниться, но форма можетъ поддерживаться силой; религіозныя вѣрованія могутъ пошатнуться, но государственная сила церкви можетъ поддерживать колеблющійся порядокъ. Не то въ литературѣ.
Какъ только надломились какія-нибудь идеи, ихъ новому поддерживать силой -- и тотчасъ идеалы исчезаютъ въ литературѣ.
Вотъ почему, когда намъ скажутъ: есть идеалъ въ литературѣ, мы тотчасъ встрепенемся и обрадуемся за ту литературу, въ которой онъ явится. Конечно, это не долженъ быть идеалъ г-жй Кохановской, который глядитъ въ прошедшее; это долженъ быть человѣкъ, указывающій на будущее. Всѣ признаки его драгоцѣнны для литературы, потому-что по слѣдамъ идеала идутъ всегда толпы, идутъ долго, пока не наступитъ время другаго идеала. Поэтому, повторяемъ, читателю не должно быть нисколько удивительно, что мы дѣлаемъ такой скачокъ изъ одного "Взбаломученнаго моря" въ другое, изъ романа г. Писемскаго въ романъ г. Чернышевскаго. Поясненіе Басардиныхъ и Галкиныхъ требуетъ этого.
Итакъ, Рахметовъ -- идеалъ. Но прежде всего скажемъ, что г. Чернышевскій относится къ людямъ сороковыхъ годовъ рѣшительно съ; тѣмъ же презрѣніемъ, съ которымъ и г. Писемскій. Хотя и г. Писемскій и г. Чернышевскій подходятъ къ этому вопросу съ разныхъ сторонъ, тѣмъ не менѣе они здѣсь встрѣчаются лицомъ къ лицу, кажется, чтобы еще одинъ лишній разъ доказать ненужную аксіому, что крайности сходятся. Отъ людей сороковыхъ годовъ г. Писемскій направляется къ Галкинымъ-дѣтямъ и Басардину, г. Чернышевскій -- къ Рахметову.
Такихъ людей, какъ Рахметовъ, увѣряетъ насъ г. Чернышевскій, и самъ онъ, авторъ, встрѣтилъ до сихъ поръ только восемь образцовъ (въ томъ числѣ двухъ женщинъ). Г-нъ Чернышевскій въ своемъ романѣ аккуратенъ, какъ статистикъ. Если онъ выводитъ среднюю величину, то непремѣнно говоритъ, изъ какого числа фактовъ. Между ними, этими знаменитыми восьмью, были люди мягкіе и люди суровые, люди мрачные и люди веселые, люди хлопотливые и люди флегматическіе, люди слезливые и люди ни отъ чего неперестававшіе быть спокойными. Одинъ съ суровымъ лицомъ, насмѣшливый до наглости; другой съ деревяннымъ лицомъ, молчаливый и равнодушный ко всему. Такъ-какъ ихъ всего было восьмеро, по увѣренію г. Чернышевскаго, то изъ этихъ наружныхъ чертъ мы можемъ узнать почти всѣхъ ихъ. Но, конечно, этимъ наружнымъ качествомъ не дорожитъ г. Чернышевскій, потому-что люди съ самыми деревянными лицами умѣли чувствовать и плакать, и при г. Чернышевскомъ и безъ него наединѣ, когда случались какія нибудь дѣла, хотя бы ихъ лично и некасавшіяся. Слѣдовательно, въ наружномъ отношеніи, сходства между этими людьми не было никакого.
Всѣ лица, дѣйствующія въ романѣ г. Чернышевскаго и любимыя имъ: Вѣра Павловна, Лопуховъ и Кирсановъ, не помнятъ своей родословной дальше дѣдушекъ съ бабушками. Рахметовъ, напротивъ, принадлежалъ къ знаменитой фамиліи, которая вела свой родъ изъ XIII столѣтія, и характеристика этой фамиліи очень интересна. Въ числѣ татарскихъ темниковъ, корпусныхъ начальниковъ, перерѣзанныхъ въ Твери вмѣстѣ съ ихъ войскомъ, будто-бы за намѣреніе обратить народъ въ мухамеданство, а по самому дѣлу, просто, за угнетеніе, находился Рахметъ. Маленькій сынъ этого Рахмета отъ жены, русской, племянницы тверскаго дворецкаго, былъ пощаженъ для матери и перекрещенъ изъ Латыфа въ Михаила. Отъ этого Михаила Рахметовича пошли Рахметовы. Они въ Твери были боярами, въ Москвѣ"--окольничими, въ Петербургѣ -- генерал-аншефами. Отецъ юнаго Рахметова, о которомъ уже говорится въ романѣ г. Чернышевскаго, вышелъ въ отставку генерал-лейтенантомъ, и поселился въ одномъ изъ своихъ помѣстій, разбросанныхъ но верховью Суры и Медвѣдицы. Въ помѣстьяхъ заключалось до двухъ съ половиною тысячъ душъ, а дѣтей у генерал-лейтенанта было восьмеро. Послѣ отца, наигъ Рахметовъ получилъ 400 душъ и 7,000 десятинъ земли. Какъ онъ распорядился съ душами и съ 5,500 десятинъ земли -- это не было изв ѣ стно никому -- говоритъ г. Чернышевскій. Я же предполагаю, что Рахметовъ былъ юноша великодушный и нетолько отпустилъ крестьянъ, но и отдалъ имъ даромъ 5,500 десятинъ земли.-- Ибо онъ такимъ распоряженіемъ заслужилъ анаееэіу отъ братьевъ и достигъ того, что мужья запретили сестрамъ Рахметова произносить его имя. Далѣе говоритъ г. Чернышевскій, что Рахметовъ оставилъ за собою только 1,500 десятинъ земли, что составило до 3,000 р. сер. дохода. То-есть за оставшуюся у него землю, онъ бралъ только по два руб. сереб. за десятину. Такія подробности, какъ читатель замѣтитъ, вовсе нейдутъ въ романъ и относятся скорѣе къ агрономіи, чѣмъ къ литературѣ. Но дѣло-то въ томъ, что у г. Чернышевскаго, политическая экономія, технологія, агрономія и стихи такъ перемѣшаны, что никогда не узнаешь, гдѣ оканчивается политическая экономія и гдѣ начинается романъ. Но мы не знали -- говоритъ г. Чернышевскій -- что у Рахметова было даже 3,000 рублей годоваго дохода; мы знали только, что Рахметовъ проживалъ въ годъ 400 рублей, что для студента въ то время было очень достаточно. Мы не знали даже, что онъ принадлежитъ къ извѣстной фамиліи Рахметовыхъ, и думали, что онъ сынъ какого нибудь совѣтника казенной палаты, однофамильца богатыхъ Рахметовыхъ. Не интересоваться же намъ было такими пустяками, справедливо прибавляетъ г. Чернышевскій.
"Рахметовъ былъ съ 16-ти лѣтъ студентомъ; два года онъ изучалъ естественныя науки; потомъ, три года "скитался по Россіи разными манерами: и сухимъ путемъ, и водою, и тѣмъ и другою, по обыкновенному и по необыкновенному -- напримѣръ, и пѣшкомъ, и на расшивахъ, и на косныхъ лодкахъ, имѣлъ много приключеній, которыя все самъ устроивалъ себѣ; между прочимъ, отвезъ двухъ человѣкъ въ казанскій, пятерыхъ въ московскій университетъ -- это были его стипендіаты, а въ Петербургъ, гдѣ самъ хотѣлъ жить, не привезя" никого, и потому никто изъ насъ не зналъ, что у него не 400, а 3,000 рублей дохода. Это стало извѣстно только уже послѣ, а тогда мы видѣли, что онъ долго пропадалъ, а за два года до той поры, какъ является въ романѣ, поступилъ на филологическій факультетъ -- прежде былъ на естественномъ, и только" (11,488).