Слѣдовательно, ложь эту нѣтъ никакой возможности уловить общими фразами: она всегда была у насъ и долго еще будетъ. По ложь эта, мы полагаемъ, будетъ имѣть въ разныя времена свои оттѣнки, своихъ представителей и своихъ героевъ. Тутъ уже должна явиться такъ сказать спеціальная ложь, присущая каждому поколѣнію. Ее поймаешь только на живыхъ чертахъ лица, а не на трупѣ ея, не на мысли. Слѣдовательно, мы должны ловить ее на Баклановѣ, на лицахъ, окружающихъ Бакланова, на его сверстникахъ, и на послѣдовавшемъ за нимъ поколѣніи. Это не одна и та же ложь, такъ сказать не наслѣдственная, переходящая изъ рода въ родъ, какъ добрый англійскій майоратъ, а нѣчто обусловливаемое въ каждомъ поколѣніи особыми примѣтами, типическими знаками, которыхъ не разгадаешь безъ того, пока не узнаешь достоинствъ эпохи. Ложь, вѣдь, обратная сторона правды; слѣдовательно, чтобы знать, какая ложь господствовала въ какомъ нибудь поколѣніи, напередъ нужно знать, какой правдѣ оно служило. Скажите мнѣ, чѣмъ были заняты передовые люди, и я вамъ скажу, въ чемъ упражнялись ихъ слѣпые подражатели; укажите, что защищали лучшіе умы, и я вамъ скажу, какъ могли изуродовать ихъ идеи легіоны полуобразованныхъ послѣдователей! Не сдѣлаете этого -- и вами изображенная ложь получитъ какое-то безразличное значеніе. Она не будетъ дѣйствительна ни для общества, въ поученіе которому пишется, ни для историка, въ назиданіе которому собирался повидимому весь этотъ богатый запасъ лжи. Я вамъ приведу одинъ изъ новѣйшихъ примѣровъ. Г. Тургеневъ, желая выразить, до какой уродливости можетъ доходить эманципація дѣвушки, вывелъ въ своемъ романѣ: "Отцы и Дѣти" нѣкую Кувшину, занятую въ Гейдельбергѣ эмбріологіей. Онъ думалъ, что этимъ поразитъ на голову несвойственныя женщинамъ занятія. И, однакожъ, онъ рѣшительно не достигъ цѣли, сколько можемъ судить но существующимъ и процвѣтающимъ у насъ Кукшннымъ. Спрашивается: отчего, казалось бы, ударъ, направленный такъ вѣрно, не удался? Предполагаемая ложь осталась живущей въ обществѣ, и намъ случилось читать одинъ рукописный разсказъ, гдѣ именно, наперекоръ г. Тургеневу, молодая дѣвушка, бесѣдуя въ самомъ интимномъ tête-à-tête, разсказываетъ своему милому цѣлый курсъ эмбріологіи. Повѣсть написана именно для доказательства, что ни чувство дѣвической скромности, ни та стыдливость, которая выработана двухтысячелѣтнею христіанскою цивилизаціей, нисколько не шокируется подобнымъ разговоромъ, подобнымъ занятіемъ.
Все это доказываетъ только, что г. Тургеневъ слишкомъ всколзь коснулся того явленія, которое требовало болѣе всесторонней разработки, которое проявляется не въ однѣхъ безобразныхъ Кукшиныхъ. Вопросъ былъ съуженъ, главная идея упущена изъ виду, и хотя личность Кукшиной живая, неподлежащая сомнѣнію, но съ тѣмъ вмѣстѣ, и слишкомъ односторонняя, чтобы вмѣстить въ себѣ весь вопросъ объ эманципаціи женщины. Поэтому она и не убила дѣйствительности, которая продолжаетъ"'жить и развиваться. А между тѣмъ, ничто такъ не убиваетъ лжи какъ искусство. Все, что вы допустите толкуя à priori, все это получаетъ другой оттѣнокъ и даже дѣйствуетъ на васъ иначе, когда художникъ силою своей власти столкнетъ васъ съ живымъ лицомъ, говорящимъ и дѣйствующимъ по книгѣ. Противъ силы художественной картины нѣтъ отпора, тогда какъ толкуя à priori, защитникъ самой ложной идеи, если только онъ хорошій діалектикъ, можетъ поспорить и поспорить съ вами.
Такимъ образомъ художникъ, изображая какую нибудь общественную ложь, долженъ ясно выставить ея источникъ, опредѣленно и во всей подробности характеризовать истину, которой эта ложь представляетъ извращеніе; иначе, она не будетъ имѣть значенія.
На этомъ основаніи я спрашиваю себя, какую ложь песетъ Баклановъ, какую связь имѣетъ этотъ господинъ съ другими представителями поколѣнія сороковыхъ годовъ, чѣмъ онъ имъ родствененъ, какимъ образомъ онъ порожденъ тѣмъ же идеями, которыя, можетъ быть, въ состояніи были произвести людей сколько-нибудь получше? Для вящей связи съ фактами, неподлежащими сомнѣнію, выведенъ авторомъ на сцену московскій университетъ, студенческая жизнь, нѣкоторые факты изъ балетной закулисной исторіи; потомъ жизнь деревенская, тогдашняя служба, заѣдающее чиновничество... однимъ словомъ, все какъ слѣдуетъ быть. И, однакожь, что же выходитъ на повѣрку?
Будто поколѣніе сороковыхъ годовъ дало намъ только Баклановыхъ, какъ умственный свой цвѣтъ, чиновничество въ видѣ губернатора, откупщика Галкина и госпожу Линеву?
Остановимся на этомъ.
Люди сороковыхъ годовъ -- на нашихъ глазахъ, слѣдовательно, ужь это никакъ не секретъ -- были участниками лучшихъ подвиговъ русской земли: дали свободу двадцати мильйонамъ русскихъ крестьянъ, дали русской землѣ возможно правый судъ, подготовили фундаментъ для ея самоуправленія, избавили русскую землю отъ откупа... Подумалъ ли г. Писемскій о томъ, что люди, засѣдавшіе въ разнаго рода крестьянскихъ коммиссіяхъ, большею частію принадлежали къ людямъ сороковыхъ годовъ? Нужно ли перечислять ихъ по именамъ? Вѣдь и это можно сдѣлать, если ужь на то пошло. Неужто для г. Писемскаго секретъ, что капитальный вопросъ русской литературы 40 -- 60-хъ годовъ, былъ вопросъ крестьянскій? Къ тому же поколѣнію, которое представляетъ Баклановъ, принадлежали Бѣлинскій и Грановскій -- два лучшіе наши общественные двигателя сороковыхъ годовъ; поколѣніе это дало намъ Тургенева, Островскаго, Некрасова, и двумя послѣдними оно связывается тѣсно съ молодымъ поколѣніемъ, которое задумало искать болѣе близкой связи съ народомъ. Такъ вотъ изъ этого поколѣнія беретъ г. Писемскій своего героя и проводитъ его по шести частямъ своего романа. Въ послѣднихъ двухъ частяхъ выступаетъ на сцену молодое, новое поколѣніе, и что мудренаго, что и къ нему совершенно односторонно отнесся г. Писемскій, если и прежняго не понялъ. Вопросы о женщинѣ, о трудѣ, о сближеніи съ народомъ изложены у него въ той формѣ, на которую указалъ уже г. Тургеневъ, хотя между Базаровымъ и Галкинымъ или Басардинымъ такая же разница, какъ, напримѣръ, между Рудинымъ и Баклановымъ. Ограничиться однимъ внѣшнимъ, смѣшнымъ, потому только, что одна эта сторона, по мнѣнію г. Писемскаго, выплыла наружу въ нашемъ обществѣ, непозволительно романисту, рисующему поколѣнія людей, а не уличныя сцены. Романистъ, понимающій идею, даже и къ смѣшной формѣ какого нибудь явленія отнесется иначе, нежели писатель, который за внѣшностью не видитъ сущности.
Не говоримъ объ отношеніи автора къ поколѣнію новому, и для г. Писемскаго чуждому. На него онъ могъ смотрѣть, положимъ, свысока. А какъ могъ онъ сдѣлать подобный промахъ съ поколѣніемъ, къ которому самъ принадлежитъ? Г. Писемскій самъ долженъ былъ формироваться литературно подъ вліяніемъ статей Бѣлинскаго, котораго боготворила молодёжь сороковыхъ годовъ; какъ воспитанникъ московскаго университета, онъ не могъ, казалось бы, ускользнуть отъ гуманной атмосферы, которую внесъ въ этотъ университетъ Грановскій. Какъ же сдѣлалось, что этого ничего не видно изъ романа г. Писемскаго? Между тѣмъ, личности сороковыхъ годовъ были уже тронуты нашей литературою. Рудины и Бельтовы много взяли въ себя изъ окружавшей атмосферы. Потомъ, литературные кружки сороковыхъ годовъ, въ Петербургѣ и въ Москвѣ преимущественно, были слишкомъ оживлены и съумѣли дополнять недостатокъ идей, проводимыхъ въ литературѣ. Эти кружки формировали ученія: славянофиловъ, которые такъ блистательно явились въ крестьянской реформѣ; доктринёровъ-англомановъ, откуда вышелъ "Русскій Вѣстникъ" 1856--1860-го года. Въ Петербургѣ эти мнѣнія видоизмѣнялись вмѣстѣ съ поворотами мнѣній Бѣлинскаго. Бѣлинскій принадлежалъ нѣсколькимъ партіямъ поочередно, отъ гегельянцевъ блаженной памяти положенія "все что дѣйствительно, то разумно", до партіи прогреса въ лицѣ Жорж-Занда, Леру и нѣмецкой- философіи 1848-го года. Послѣднее его направленіе преимущественно господствовало въ Петербургѣ, тогда какъ Москва, съ помощью университета, преимущественно сохраняла или славянофильскій или доктринёрскій характеръ. Все это зрѣло въ кружкахъ, было предметомъ оживленныхъ бесѣдъ и споровъ, которые тогда составляли единственный признакъ общественнаго движенія.
Вотъ эту-то лицевую сторону поколѣнія мы не находимъ у г. Писемскаго, тогда какъ именно это поколѣніе онъ и задумалъ изобразить въ романѣ. И послѣ всего этого г. Писемскій могъ сдѣлать такой смѣлый вызовъ: "Изобличите насъ, если мы наклеветали на дѣйствительность!" -- Вы на нее не клеветали; нѣтъ; по потому, что вы ея не видѣли, и потому д ѣ йствительности, въ настоящемъ смыслѣ слова, нѣтъ въ вашемъ романѣ.
Какое отношеніе Бакланова ко всему этому міру "дѣйствительности?" Почему именно онъ дитя сороковыхъ годовъ? Потому-ли что засѣдалъ въ трактирѣ Британіи, былъ посвященъ въ балетныя партіи Банковской и Андреяновой? Гдѣ на немъ ложь сороковыхъ именно родовъ? Сдѣлался онъ славянофиломъ въ поддевкѣ, которая такъ уди; вила нѣкогда Петербургъ, куда явился въ этомъ костюмѣ Хомяковъ. Сдѣлался онъ отъявленнымъ поборникомъ идей Гизо о роли средняго сословія въ европейскихъ государствахъ и за это навлекъ на себя немилости? Впалъ онъ въ крайній соціализмъ Фурье и пострадалъ за это? Сдѣлался наконецъ онъ поклонникомъ того наполеоновскаго демократизма, который жилъ въ нашихъ лучшихъ бюрократахъ того времени? Однимъ словомъ, почему Баклановъ принадлежитъ сороковымъ годамъ, а не тридцатымъ, не двадцатымъ и не пятидесятымъ -- по своимъ ошибочнымъ идеямъ?