Мы слышали, что за два дня до прекращения лекций, объявленного в четверг, 8 марта, было (во вторник, 6 марта, вечером) на квартире одного профессора собрание профессоров, читавших лекции; что на этом собрании эти профессора приняли решение прекратить лекции; что, будучи спрошены, свободно ли и по собственному ли убеждению они приняли это решение, они отвечали, что приняли его совершенно свободно, по собственному убеждению. Мы желаем знать, может ли быть отрицаема достоверность этого слышанного нами рассказа; и пока не будет нам доказано, что она может быть отрицаема, мы считаем делом излишним доказывать какими-либо другими соображениями, что прекращение публичных лекций не должно быть приписываемо студентам. Если же автор статьи или его единомышленники захотят опровергать слышанный нами и сообщенный здесь рассказ о собрании профессоров вечером во вторник 6 марта, то мы предупреждаем, что он может быть опровергаем только свидетельством самих профессоров, бывших на этом собрании, что это свидетельство будет заслуживать рассмотрения только тогда, когда будет скреплено их подписями.]
Мы посвятили несколько страниц разбору нескольких строк, которыми начинается статья "Учиться или не учиться?". Теперь можем идти быстрее.
Автор статьи, "разочаровавшись" в нынешних студентах, спрашивает себя, каковы будут будущие студенты: "будут ли они грозить кафедрам свистками, мочеными яблоками и т. п. уличными орудиями протестующих", т. е. нынешних студентов. Свистки и моченые яблоки употребляются не как "уличные орудия"; уличными орудиями служат: штыки, приклады, палаши; пусть вспомнит автор статьи, студентами ли употреблялись эти уличные орудия против кого-нибудь, или употреблялись они против студентов, и пусть скажет, если может, была ли нужда употреблять их против студентов [; и если вздумает говорить, что нужда в этом была, то пусть объяснит, было ли в то время разделяемо такое мнение высшим начальством расположенного в городе отдельного гвардейского корпуса.] Итак, отлагаем речь об употреблении уличных орудий во время студенческой истории до той поры, когда автор статьи покажет нам возможность подробнее заняться этим предметом. Что же касается свистков и моченых яблок, эти орудия протеста употребляются за границею в театральных и концертных залах, а не на улицах; но находился ли хотя один свисток в руках у кого-нибудь из студентов и было ли хотя одно моченое яблоко брошено в кого-нибудь на какой-нибудь лекции или студенческой сходке? Мы не слышали ничего подобного, и будем полагать, что ничего подобного не было, пока автор статьи не докажет противного. Впрочем, он, вероятно, только не умел выразиться с точностью или увлекся красноречием, а в сущности намерен был сказать только, что 8 марта в зале городской думы было шиканье и свист. Кто свистал и шикал? По одним рассказам большая половина присутствовавших, по другим рассказам -- меньшинство, но очень многочисленное. Между тем известно, что студенты составляли лишь небольшую часть публики, находившейся в зале. И если бы не хотела свистать и шикать публика, то голоса студентов были бы заглушены ее аплодисментами, если бы и все до одного студенты шикали. А притом известно, что многие из них не свистали и не шикали.
Следовательно, многочисленность свиставших и шикавших показывает, что шикала и свистала публика. Это положительно утверждают и все слышанные нами рассказы: часть публики аплодировала, другая часть шикала. Если шиканье было тут дурно или неосновательно, то извольте обращать свои укоризны за него на публику, а не на студентов. Пропуская несколько тирад, содержащих в себе вариации на строки, нами избранные, заметим слова, относящиеся также к прекращению публичных лекций: студенты "стали требовать от профессоров, чтобы они пристали к их протестациям и демонстрациям". Когда это было? Сколько мы знаем, этого никогда не было. "Конечно, последние отказались". Как они могли "отказываться" от того, к чему их никогда не приглашали и чего никогда не предполагали делать сами студенты? "Это вызвало со стороны учащихся ряд таких неприличных выходок" -- каких это выходок? Когда они были? [-- "что и публичные лекции должны были закрыться". Решение прекратить публичные лекции, как мы сказали, было принято профессорами вечером 6 марта свободно и по их собственному убеждению, как они тогда объявили, и никакие выходки со стороны студентов не предшествовали этому свободно принятому профессорами решению.]
Далее автор статьи рассуждает о "свободе" человека "иметь в религии, политике и т. д. такие убеждения, какие почитает лучшими", и порицает наших "либералов" за то, что они стесняют эту свободу во всех других людях. В доказательство тому приведена фраза из одной моей статьи; впрочем, она совершенно напрасно выставляется уликой против либералов, которые всегда отвергали всякую солидарность со мною и порицали мои статьи не меньше, чем автор статьи порицает студентов. А главное дело в том, что чем же студенты-то виноваты в моих статьях или в неблагонамеренности либералов? Разве я советуюсь с студентами, когда пишу свои статьи? или разве наши "либералы",-- имя, под которым разумеются люди более или менее немолодые и чиновные и уж ни в коем случае не студенты,-- разве они набираются своих мнений от студентов? Впрочем, автор только не умел начать речь так, чтобы понятно было, к чему он ведет ее,-- а он ведет ее не к тому, чтобы винить студентов за неблагонамеренность наших "либералов", каковых он обижает совершенно напрасно, выставляя их солидарными со мною, с которым не хотят они иметь ничего общего, а к тому, чтобы убедить студентов перестать верить этим "либералам", которых он выставляет похожими на "турецких нашей" и имеющими привычку "грозить побоями" людям других мнений. Но, во-первых, студенты никогда и не верили нашим "либералам", всегда считали их людьми пустыми, даже и не турецкими пашами, а просто пустозвонами; во-вторых, если статья имеет целью подольститься к студентам и разочаровать их насчет "либералов" (забота совершенно излишняя), то статья не должна была бы так несправедливо винить самих студентов и тем отнимать у них расположение к мыслям, в ней изложенным.
Потом речь идет о каких-то "деспотах" и "инквизиторах", под которыми автор статьи разумеет все тех же наших "турецких пашей", то есть, по его мнению, "либералов". Они между прочим сравниваются с двумя Наполеонами -- тем, который ходил на Москву, и тем, который управляет теперь Францией), и которые "оба были республиканцами". Но это последнее слово уж никак не приложимо к нашим "либералам", которые от республиканских понятий гораздо дальше, чем от понятий, свойственных автору статьи. Вот удивятся они, что успели прослыть республиканцами!
Затем автор "от души жалеет тех молодых людей, которые, еще не искушенные опытом жизни, увлекаются обманчивой и ласковой наружностью лжелибералов",-- успокойтесь, почтенный автор: ни лжелибералами, ни просто либералами молодые люди никогда и не увлекались [, когда собирались просить свое начальство об отмене "правил", из-за которых произошли события, имевшие своим последствием закрытие университета; а прекращение публичных лекций было следствием решения, принятого, как мы уже говорили, профессорами, читавшими лекции]. Затем опять идет речь о "миниатюрных бонапартиках и кромвельчиках", которые были будто бы "коноводами" студентов. Любопытно было бы знать, на каких основаниях автор статьи полагает, что во время, предшествовавшее закрытию здешнего университета, или во время, предшествовавшее прекращению публичных лекций, у студентов были "коноводы" из людей, не принадлежавших к студенческому обществу? Мы положительно говорим, что никаких таких "коноводов" студенты не имели8. Если же автор статьи желает опровергнуть это, то пусть попробует напечатать следственные дела, производившиеся по поводу осенней студенческой истории или по другим процессам, в которых падало подозрение на каких-нибудь студентов,-- тогда мы увидим, подтверждается или опровергается этими документами мнение автора о каких-то, будто бы существовавших тогда связях между студентами и какими-то "коноводами". Пока не будут обнародованы документальные доказательства подобных отношений, мы будем утверждать, что ни в каких документах ничего подобного отыскать нельзя, а во множестве документов должно находиться множество фактов, положительно уничтожающих всякую возможность хотя сколько-нибудь основательного предположения о существовании этих мнимых связей.
Но вслед за обличением "миниатюрных бонапаршков и кромвельчиков", которые губили студентов, мы читаем успокоительное уверение, что теперь студенты уже отвергли этих прежних своих зловредных коноводов: "высказавшись слишком рано, они (миниатюрные бонапартики и кромвельчики) вовремя оттолкнули от себя тех, которые сначала поверили было искренности их стремлений", т. е. оттолкнули от себя студентов. Ну, вот и слава богу. Далее следует уверение, еще более отрадное: по словам автора, скоро и вовсе провалятся в общественном мнении "миниатюрные бонапартики и кромвельчики". Вот в подлиннике это чрезвычайно утешительное предуведомление:
"До сих пор еще, впрочем, условия ценсуры несколько затрудняли общественное разочарование: если же (как носятся слухи) печать будет в скором времени более облегчена, тогда мыльные пузыри или миражи рассеются сами собою, и тогда вряд ли будут увлекаться даже наивнейшие из самых наивных людей. Это будет первой и огромной пользой, которую принесет за собою облегчение печати.
Когда можно будет говорить свободнее, тогда лжелибералы встретят себе сильный отпор в людях, истинно преданных какой-нибудь мысли: тогда никто не будет стеснен: на один полунамек, темный, неясный, обманчивый и двусмысленный, ответят десятью ясными и здравыми словами. Внутренняя пустота, скрывающаяся теперь под наружными формами каких-го убеждений, должна будет уступить полноте убеждений истинных".