В Англии чаще всего родители не посылают детей в школу потому, что спешат поместить их на фабрику. Не говоря о других пагубных последствиях такой привычки, уж это одно достаточно показывает вред ее. Баварское правительство издало закон, что дети моложе десяти лет не могут быть принимаемы на фабрики; что десятилетние дети могут быть принимаемы только по свидетельствам от патера и школьного учителя о том, что получили первоначальное образование и знают закон божий; работать они должны не более шести часов в сутки и три часа непременно проводить в школе. На фабрике за ними должны быть назначены особенные наблюдатели; мальчики и девочки не могут работать вместе.
Раз увлекшись статистическими подробностями, приведем еще несколько цифр из недавно обнародованного отчета о железных дорогах в Великобританском королевстве. Всего в конце 1853 года было открыто железных дорог 7 686 миль (11 586 верст); из того числа в Англии около 8 800, в Шотландии -- 1 500 и в Ирландии -- 1 300 верст. Более нежели 1 000 верст новых дорог скоро будет готово. На открытых дорогах разных смотрителей и прислуги было в половине прошедшего года 80 409 человек. Пассажиров проехало в 1852 году более 89 миллионов, а в 1853 году 102 286 660 человек, так что средним числом каждый великобританец в течение прошедшего года проехал по железной дороге четыре раза. Всех доходов было получено железными дорогами в 1852 году более 15 700 000 фунтов (около 100 миллионов руб. сер., а в 1853 году 18 035 879 фунтов (около 114 миллионов руб. сер.). Особенно значительно увеличились доходы от пассажиров третьего класса.
Переходя к новостям литературы, скажем сначала несколько слов о французской и английской журналистике и книжной торговле. Газета Эмиля Жирардена, который два раза понижал цену своего журнала от 120 франков (прежней цены больших парижских ежедневных газет) до 80 франков, потом с 80 на 40 франков -- "La Presse" опять заняла первое место между всеми парижскими газетами по числу подписчиков, как занимала его несколько лет назад 9. В конце мая эта газета продавала около 36 000 экземпляров ежедневно. Это огромное количество оттисков делается всего только в два часа времени, от половины шестого до половины восьмого утра. Правда, для достижения такой удивительной быстроты Эмиль Жирарден, бесспорно, самый предприимчивый из всех французских журналистов, едва ли имеющий в этом отношении соперников и в Англии, решился делать в одно время четыре набора; механические станки, на которых печатается его журнал, также лучшие во Франции, дают 6 000 оттисков в час. Этими дорогими средствами он достигает возможности отправлять свой журнал в провинции гораздо раньше, иногда целыми сутками раньше, нежели отправляются другие журналы. Впрочем, и "La Presse" еще далеко до того числа подписчиков, которое имела она три или четыре года назад: тогда она расходилась в числе 60 тысяч, 80 тысяч, даже ста тысяч экземпляров. Число экземпляров больших английских ежедневных газет не так огромно, потому что они, платя пенни (более 3 коп. сер.) за штемпель, прикладывающийся к каждому листу, и, кроме того, огромную пошлину за печатающиеся в них объявления, должны продаваться по цене, слишком дорогой для массы публики, принужденной довольствоваться еженедельными газетами и разными перепечатками из больших газет, расходящимися в огромном числе. Вот отчеты о состоянии "Times", важнейшей из ежедневных газет, и "Лондонской иллюстрации", важнейшей из еженедельных. Число продаваемых листов газеты "Times" увеличивалось миллионом в каждый из трех последних годов. Число всех проданных в 1853 году листов доходило до 14 000 000, что составляет около 45 000 экземпляров. Число это велико; но все еще незначительно для первого по своей известности журнала в целой Европе, совершенно затмевающего в самой Англии все другие журналы. Отчасти объясняется это тем, что каждый экземпляр проходит через множество рук, перепродаваясь первым купившим и прочитавшим его другому, другим третьему и т. д. Другие английские ежедневные газеты далеко не достигают и 10 000 экземпляров; и только одна из них, "Daily News", основанная всего несколько лет назад, имеет надежды на более блестящее будущее; через несколько лет "Tinres", вероятно, будет иметь в ней сильную соперницу. Число ежегодно продаваемых листов "Лондонской иллюстрации" (Illustrated London News), выходящей раз в неделю, доходит в обыкновенные годы до 4 000 000; это дает, считая с прибавлениями (около 60 листов в год), около 65 000 экземпляров. Но когда случаются события, возбуждающие общий интерес и нуждающиеся в объяснении рисунками, то число продаваемых листов значительно увеличивается. Так в 1852 году портреты, памятники, изображения похоронных процессий Веллингтона10 увеличили продажу целым миллионом листов, или 15 000 экземпляров; а в 1851 году, когда была всемирная выставка, "Иллюстрации" было продано 7 000 000 листов, или около 115 000 экземпляров. Число еженедельных газет и мелких журналов, успевающих ускользать от платы за штемпель, -- огромно и с каждым месяцом возрастает. Точно так же возрастает число, если не хороших новых, то вообще новых книг и новых изданий старых писателей. Вальтер Скотт, например, постоянно выходит все новыми изданиями, и притом в одно время несколькими. Потому и бумаги требуется в Англии год от году больше, так что на фабриках чувствуют недостаток в тряпье и других материалах для ее выделки. Английское правительство разослало по колониальным начальствам циркуляр, в котором поручает им обратить внимание на приискание новых материалов для выделки бумаги. С своей стороны владельцы одной из главных лондонских газет (Times?) назначили премию в 1 000 фунтов (6000 р. сер.) тому, кто отыщет какой-нибудь новый дешевый материал для выделки бумаги. А между тем парижские издатели уже давно жалуются на то, что книжная торговля идет очень плохо. Рассказывают даже, что некоторые издатели, содержа наборщиков, не дают им никакой работы, рассчитывая, что менее получат убытка, платя задаром рабочим, нежели покупая бумагу для изданий, которые не пойдут с рук. Одну из главных причин упадка книжной торговли литераторы видят в дешевизне книг. В самом деле, все более и более входят в употребление издания в 18-ю д. листа, убористым шрифтом, в толстых томах, продающихся по 3 с половиною франка, и вмещающих в себе столько же текста, сколько прежде помещалось в трех или четырех томах в 8-ю д. л., печатавшихся с широкими полями, крупным шрифтом, с большими пробелами. Автор получает от издателя по 25 или 30 сантимов гонорария за каждый проданный экземпляр, и таким образом едва получит в несколько лет несколько сот франков за том, содержащий в себе целый роман или множество повестей. Издавать в прежнем формате по прежним высоким ценам, значит осудить издание лежать в кладовых магазина. Поэтому почти нет возможности печатать роман или повесть прямо отдельным изданием: беллетристы работают для revues {Обозрений. -- Ред. } и журналов, дающих небольшую, но верную плату, и принуждены писать чрезвычайно много, чтоб иметь средства к существованию. Почти каждый из них -- Александр Дюма в малом размере. "И удивляются после этого (прибавляет один из них), что литература падает! Надобно еще удивляться, как, при столь поспешной и утомительной работе, остается у страдальцев хоть немного одушевления и поэзии!" Конечно, этой одной причиною не объясняется еще упадок французской беллетристики; но нельзя не видеть, что в жалобах, нами приведенных, есть много справедливого и что необходимость писать слишком поспешно много вредит достоинству произведений французских романистов, из которых многие не лишены таланта, но почти ни один давно уж не писал ничего сносного.
Возвратимся, однакож, к французской журналистике. О газетах не будем распространяться, потому что теперь, лишившись возможности ясно высказывать свои мнения 11, они остаются только бледной тенью того, чем были прежде. Но мы хотим сказать несколько слов о французских литературных или ученых периодических изданиях, из которых одно, "Revue des deux mondes", некогда известное тем, что в нем участвовали почти все знаменитости французской литературы, до сих пор заслуживает внимания по строго выдерживаемой форме своих статей, а другое, "L'Athénaeum franèais", недавно основанное, имеет на самом деле неоспоримые достоинства и еще очень мало у нас известно. "Revue des deux mondes" по старой славе своей продолжает во мнении многих пользоваться репутацией лучшего из французских учено-литературных журналов. Но должно сказать, что теперь из первостепенных французских писателей в нем участвуют только Огюстен Тьерри и Литтре 12. Все остальные сотрудники "Revue des deux mondes" не отличаются известными именами; статьи пишутся в таком одностороннем направлении, что полагаться на суждения этого журнала значило бы почти всегда отдаляться от истины. Но если содержание статей редко заслуживает внимания, то нельзя не отдать справедливости их форме. Редакция поставила себе в непременное правило помещать только такие статьи, которые были бы общепонятны и общеинтересны. Никакие ученые достоинства не заставят ее дать в своем издании место сочинению, утомительному для большинства читателей; точно так же она считает необходимостью, чтоб ему был придан такой вид, в котором оно было бы совершенно понятно для каждого из читателей. Поэтому в каждой статье объясняются в кратком, но живом очерке, все понятия и факты, знание которых необходимо для того, чтоб понять главное содержание статьи; с другой стороны, в статью допускаются только те специальные подробности, которые совершенно необходимы для объяснения предмета. Нельзя не сказать, что редкий журнал может похвалиться столь строгим исполнением этой программы, более или менее общей всем литературным журналам, как "Revue des deux mondes". "L'Athénaeum franèais" -- главнейшим образом журнал критики. Представляя читателям в других местах наших "Новостей" два или три извлечения из его отзывов о разных французских писателях, мы можем здесь ограничиться указанием на них: читатели сами увидят, что критика "Французского Атенея" очень выгодно отличается от обыкновенного фельетонного пустословия большей части других французских журналов: она справедливо указывает истинное его значение каждому писателю, исполненному претензий и возгордившемуся поверхностными похвалами непризванных панегиристов, и с тем вместе всегда старается воздать должное истинным достоинствам, которых так часто не хотят замечать или не умеют понимать критики французских газет и revues.
Бельгийское правительство, как известно, заключило с французским договор о взаимном соблюдении прав литературной собственности, и французские писатели и издатели избавились от брюссельских перепечаток. Но едва ли не больше убытков, нежели делали брюссельские контрфакторы английским книгам, наносят североамериканские перепечатки английским изданиям. Английское правительство давно ведет переговоры с североамериканским об уничтожении этой перепечатки английских книг в Америке; но дело до сих пор подает очень мало надежды на успешное окончание. Напротив, едва ли не будут поставлены английские книги американскими законами в положение еще худшее прежнего. До сих пор с английских книг бралась в Североамериканских Штатах пошлина в 10 процентов; теперь комиссия, которой поручено рассмотрение дела американским правительством, предлагает понизить эту пошлину до 5 процентов для книг, перепечатывать которые не изъявят желания американские книгопродавцы; а с тех английских книг, которые они сочтут достойными перепечатки, брать по 15 процентов.
Что касается до литературных новостей в Англии, в июле новых книг обыкновенно выходит там очень мало, потому что книгопродавцы-издатели заняты не новыми предприятиями, а сведением полугодичных счетов; ждут только нового тома посмертных сочинений Кольриджа, заключающего в себе его "Лекции". Кольридж говорил еще лучше, нежели писал, и его импровизированные публичные чтения были увлекательны. Поэтому английские критики вперед уверены, что "Лекции", которые скоро издаст с своих стенографических записок один из постоянных слушателей Кольриджа, будут превосходным подарком публике. В настоящем интересна только одна новая книга, да и то не английская, а американская. Это "Светлые записки о чужих землях" (Sunny memories of Foreign Lands), говоря определеннее об Англии, мистрисс Бичер Стоу. Так как она была встречена в Англии с большим радушием, то и не удивительно, если американская писательница осталась очень довольна Англиею, даже слишком довольна, так что над ее радужными описаниями подсмеиваются английские журналы: все представляется ей восхитительным; даже лондонский дождь и туман кажутся счастливой путешественнице очаровательными: потому не будем делать выписок из ее записок: книга написана прекрасно, как всё, что написала или напишет мистрисс Бнчер Стоу; но в ее рассказах и описаниях мало беспристрастной проницательности, потому мало и интересного; едва ли не единственные любопытные места те, в которых рассказываются ее встречи с знаменитостями английской литературы, особенно с Меколеем, которого она имела случай видеть несколько раз. Вот, по описанию мистрисс Бичер Стоу, наружность английского критика и историка.
"Меколей плотного телосложения. Он невысок ростом, довольно полон, у него, как говорится, "широкая кость". Во всех его манерах какая-то сила и прямота. Голос у него полный, громкий, выходящий из широкой груди. Его разговор отличается теми же самыми достоинствами, как и его книги. Мне говорили, что он славится необыкновенной памятью, он не забывает никогда, что раз прочитал; а читал он всё на всех языках. Он знает напамять все старые баллады; а если б Мильтоновы произведения исчезли, то он мог бы продиктовать их с начала до конца".
Тем больший интерес имеет продолжение Диккенсова романа "Hart Times", который, по всей вероятности, будет одним из его лучших произведений и которого начало мы рассказали уж в "Отечественных записках", в июле (No 8, Смесь, стр. 51--56) 13. Передаем теперь продолжение рассказа, напечатанное в нескольких нумерах французской "Иллюстрации"...
<Пересказ романа не приводится>.
В следующем месяце мы, вероятно, будем в состоянии представить продолжение этого очерка содержания "Hart Times", а теперь скажем, что он уж окончен и даже рассмотрен в английском "Атенее". Представляем вполне отзыв этого журнала. "Идея последнего романа мистера Диккенса "Тяжелое время" -- прекрасна; но ее развитие, кажется нам, не так удачно, как оно бывает обыкновенно в романах мистера Диккенса. Цель романа: показать, что "факт", положительный расчет не должен составлять единственную пружину человеческих действий; что нельзя безнаказанно заглушать высших стремлений нашей природы. В сущности это мысль поэтическая; для своего осуществления она требовала и поэтической обстановки. Мистеру Диккенсу вздумалось дать ей обстановку прозаическую и наполнить свой роман характерами, отталкивающими и пошлыми (repulsive and vulgar). С художественной точки зрения это большой недостаток. Художник мог бы создать роман, форма которого была бы полна поэзии, характеры которого не были бы тривиальны в своем пафосе и грации (каковы, например, лица "Бури" и "Сна в летнюю ночь"); в таком романе нравственная идея, которую мистер Диккенс считает необходимою в деле воспитания, являлась бы, натурально, без преувеличения и натяжки -- недостаток, в котором теперь справедливо многие упрекнут "Тяжелое время". Тяжба между фантазией и фактом ведется в этом романе прозаическим порядком, но без той ясности, которая необходимо требуется прозаическим изложением дела. Для достижения цели была нужна идеализация. Многие -- и вернее всего именно те, в обличение которых написан роман -- не увидят из него, что воспитание, развивающее только расчетливость в противоположность воспитанию, основанному на развитии фантазии, развивающее рассудок и пренебрегающее движениями души, обращающееся к уму и заглушающее воображение, -- не увидят, говорим мы, что такое воспитание необходимо ведет к результатам, показанным на личностях Луизы и Тома Градгринда младшего. А если тут нет необходимости, то как же перейти от частного случая к общему заключению? Если мистер Диккенс не решится утверждать, что Луиза едва не перешла, а Томас перешел границу позора, именно потому, что им в детстве не позволяли читать волшебных сказок и смотреть на фигляров -- и мы думаем, что мистер Диккенс не скажет этого, -- то многие возразят, что из его рассказа ничего не следует и что поэтому все нравственные постройки романа разрушаются. Что "Тяжелое время", как и всё, написанное мистером Диккенсом, исполнено юмора, наблюдательности, знания людей -- никто не будет оспаривать. Этот роман совмещает все красоты и недостатки его слога. В нем много страниц светлых и пламенных, нежных, при всем юморе и грациозно-фантастичных. Но эти страницы тесно связаны с другими, грубыми и неделикатными. Вообще роман читается (is readable), хотя в нем недостает нравственного интереса; и лица драмы движутся и говорят, Kai"живые существа, хотя ум отказывается признать их удовлетворительными вестниками поэтической истины, высказать которую посланы они на сцену. Фантазии нужен идеальный адвокат". Нет надобности прибавлять, что, не читав всего романа, мы не можем согласиться с отзывом английского рецензента, и привели его только для того, чтоб представить читателям пример, какие странные понятия уживаются иногда в голове англичан вместе с другими, решительно противоположными, и чтоб читатель мог улыбнуться, читая эти забавные рассуждения. "Атеней", высказывающий очень часто много вкуса и здравого смысла в своих разборах, говорит о "Hart Times" с явным предубеждением. Видите ли, поэтическая мысль требует фантастической одежды, как в шекспировской "Буре", где являются Ариэль, Калибан, волшебники, духи и т. д. Диккенс вывел живых лиц, как признает и сам рецензент; потому и роман стал пуст и тривиален. Курьезное умозаключение! У Диккенса мало фантазии... Напротив, он слишком увлекается иногда фантазиею, как это могли заметить читатели даже из нашего очерка. В описаниях современной жизни требовать фантастического элемента -- это верх несообразности. Что касается до другой слабой стороны, которую указывает рецензент, мы также можем только подсмеиваться над его добродушною несообразительностью: как же не видеть, что эгоизм и низость Тома -- необходимые следствия ужасной методы его воспитания? Как же не видеть, что вся судьба Луизы -- необходимое следствие своекорыстных правил мистера Градгринда относительно воспитания и замужества? Кажется, яснее ничего быть не может.