Сочинений о гениальных людях в литературе -- бездна. Назовем одно из "их: Дружеская связь Гете с Шиллером (Der Freundschaftsbund Schillers und Goethes), сочинение веймарского профессора Вебера. В этой книге в сотый раз повторяется вопрос: кто выше, Шиллер;или Гете? Тут кстати припомнить слова Гете: Sie sollten doch nicht streiten darüber, wer grösser sei, Schiller oder Goethe, sondern sich freuen, zwei solche Kerls zu besitzen. (He спорили бы они о том, кто выше, Шиллер или Гете, а радовались бы, что имеют двух таких людей.)
В заключение этого обзора немецкой литературы, нам приятно сказать, что не только новейшая русская литература, но и произведения нашей древней словесности находят в Германии ученых и усердных обрабатывателей. К числу их принадлежит берлинский ученый, доктор Август Больтц, уже известный своею русскою грамматикою для немцев, написанною по методе Робертсона и имевшею в короткое время два издания, и переводом "Героя нашего времени" на немецкий язык 21. В одном из берлинских ученых собраний (Wissenschaftlicher Verein) {Научный союз. -- Ред. } он читал прежде о русской изящной литературе вообще, а в нынешнюю зиму -- о древнейшей русской героической поэзии. Ныне он издал "Слово о полку Игореве" под заглавием: "Lied vom Heereszuge Igors gegen die Polowzer. Altestes russisches Sprachdenkmal aus dem XII Jahrhundert, etc., herausgegeben von D-r August Boltz" {Песнь о походе Игоря против половцев. Древний русский литературный памятник XII века и т. д., изданный д-ром Августом Больтцем.-- Ред. }. Издание его содержит оригинальный текст, перепечатанный из "Сказаний русского народа" г. Сахарова 22 полный комментарии, совершенно новую грамматику этого любопытного памятника, глоссарий и, наконец, метрический перевод на немецкий язык. Нам остается только пожелать, чтоб русские филологи удостоили своим вниманием этот труд иностранного ученого, свидетельствующий о необыкновенной любви его к русскому языку. Г. Больтц служит учителем русского языка при королевской Военной школе в Берлине.
Французы продолжают переводить произведения русских беллетристов. От внимания французских переводчиков не укрылись даже сочинения Основьяненко (Квитки). Его "Оксана" явилась во французском переводе под заглавием: Oksana, ou l'Orgueil villageois et ses ravages, ou Histoire grave et périodique de trente cinq kopecks, ancienne chronique de l'Ukraine, par m. Kwitka. Traduit du russe par m-me Ch. Moreau de la Meltière, in 12. Paris. 1854. H. Bossange (Оксана, или Деревенская гордость и вред ее, или Важная и последовательная история тридцати пяти копеек; старинная украинская повесть г. Квитки. Переведено с русского мадам Шарль Моро де ла Мельтьер). Малорусские произведения Основьяненко очень много теряют и в переводе на русский литературный язык. Если мадам Шарль Моро удалось не погубить "Оксану" во французском переводе, то это делает большую честь ее таланту и уменью владеть французским языком. Но графу де Лонле23, который в "Библиотеке железных дорог" издал: Nouvelles choisies du comte Sollogoub, traduites par le comte de Lonlay (Paris, 1854) {Избранные рассказы графа Соллогуба, переведенные графом де Лонле. -- Ред. }, было нетрудно дать французской публике очень удачный перевод, потому что слог графа Соллогуба отличается именно теми достоинствами, которые легко сохранить во французском переводе -- легкостью и изяществом. В "Athenaeum franèais" Делаво (Delaveau) поместил довольно подробный разбор этих повестей 24.
Русские романисты вообще не могут быть особенно благодарны своим французским переводчикам: для хорошего перевода нужна некоторая симпатия с мыслями и чувствами переводимого автора, необходимо глубокое знание его языка и даже страны, в которую он переносит нас. Большая часть писателей, переводивших русские романы или повести, не считали этих условий необходимыми. Были между ними даже люди, вовсе не знавшие по-русски. Замечательнейший из таких отважных переводчиков -- Дюпое де Сен Мор, составитель "Русской антологии", изданной в 1823 году. Мы жалеем, что не можем здесь представить читателям образцов его странных амплификации. Его метод сохранился до нашего времени. Леузон ле Дюк странным образом вздумал перевести русский роман с шведского языка 25. Похожи на него и другие -- исключений мало. Надобно, однако, отдать справедливость этим господам: они вообще не стараются скрыть недостаточности своего знания и даже намекают на нее двумя-тремя фразами в своих предисловиях. Если граф де Лонле действительно знает по-русски, то очень скромно умалчивает об этом отличии: у его книги нет предисловия. Впрочем, это и не наше дело: разыскания такого рода принадлежат области supercheries littéraires {Литературных мистификаций. -- Ред. }. Мы охотно оставляем за графом де Лонле всю честь перевода.
От новых произведений живых писателей перейдем к воспоминаниям об умерших.
На-днях умерла, уж в старости, супруга знаменитого английского поэта Саути, сама также довольно известная писательница. Имя ее мужа должно быть не чуждо нам, потому что Жуковский перевел много его баллад и, кажется, довольно долго сильно сочувствовал его поэзии. Скажем же два-три слова о супружестве Каролины Саути. Когда в 1839 году она выходила замуж, Саути уж страдал от времени до времени припадками, которые, по предсказанию врачей, должны были привести его к окончательному помешательству. Каролина знала это и, однакож, решилась пожертвовать собою, посвятить свою жизнь успокоению несчастного писателя. Подвиг, тем более свидетельствующий о возвышенности ее характера, что она не увлекалась ни романической страстью (Саути был в то время уж дряхлым стариком; сама она была в пожилых летах), ни расчетами -- у нее была большая пенсия, которую она должна была получать до замужества, а Саути, обремененный многочисленным семейством, не имел никакого состояния; выходя за него, она меняла довольство на жизнь, полную лишений, и свято исполняла высокую и трудную обязанность, которую возложила на себя: ей был обязан несчастный страдалец всеми спокойными минутами своих последних лет.
В конце июля (23, нового стиля) умер в Монпелье знаменитый французский врач Лальман (Lallemand), которому медицина обязана очень многими открытиями. Он родился в 1790 году; готовился быть живописцем и, имея замечательные дарования, мог надеяться успехов на этом поприще; но потом, уступая просьбам родных, особенно матери, он посвятил себя медицине. Более тридцати лет Лальман был славою монпельерского медицинского факультета, в котором читал хирургическую клинику; потом был он избран членом Института и переселился в Париж. Необыкновенное благородство характера соединялось в нем с гениальным умом. Здесь неуместно было бы распространяться о его заслугах медицине. Напомним только его сочинения о некоторых болезнях, до него считавшихся неизлечимыми. Его открытиями спасены от слабоумия, помешательства и смерти сотни людей.
На-днях открыт памятник Окену26, столь же гениальному натуралисту, как и благородному человеку; и самый памятник и место для него выбраны чрезвычайно удачно: он стоит на высоком холме близ Цюрихского озера: это было любимое место прогулок естествоиспытателя; наконец он так привязался к нему, что решился купить здесь пол-юхерта (юхерт составляет около третьей доли десятины) земли, чтоб построить небольшой домик. Эти двести или триста квадратных сажен были единственным поместьем ученого, который обогатил науку великими открытиями и озарил ее светом мысли. По смерти Окена вдова его должна была продать и этот ничтожный клочок бесплодной земли. Он был после того выкуплен почитателями памяти покойного и избран местом для скромного памятника. Окен любил сидеть на большом углубившемся в землю отломке кварцево-гранитнои скалы; на нем теперь высечена надпись: "Великому естествоиспытателю, бывшему славой Цюрихского университета, Лоренцу Окену, родившемуся 2 августа 1779 года, умершему 11 августа 1851 года".
Памятник -- если только эту надпись на скале можно назвать памятником -- не богат, как люди, его устроившие, бедные швейцарцы, жители окрестных деревень, но смиренным величием своим он вполне достоин Окена.
Мы говорили в прошедшем месяце и о памятнике, который воздвигается Вашингтону из камней, присылаемых уважающими его память. Недавно греческое правительство послало для него кусок парфенонского черного мрамора с надписью: "Георгу Вашингтону, герою-полководцу земля Солона, Фемистокла и Пе-рикла посвящает этот древний мрамор в знак уважения и удивления".