Зоологические сравнения и физиологические соображения доказывают, со всей тою несомненностью, какая только возможна при доказательствах, основанных на умозаключении и аналогии, что племенные особенности европейских народов не могут служить основанием различия в их быте и привычках; что эти различия слишком ничтожны для произведения такого великого разнообразия; что, наконец, в каждом народе есть между людьми различных областей или различных сословий органические различия, более резкие, нежели те черты, которыми организм одной нации отличается от организма другой; что потому, когда эти более значительные различия произведены в одинаковом основном национальном типе единственно различием исторической судьбы, то, конечно, и менее резкие особенности, которыми один национальный тип отличается от другого, не нуждаются для своего объяснения в предположении первобытного различия племен, а совершенно достаточную причину должны иметь в различии исторической судьбы различных народов Европы. Положительными фактами подтверждает эти выводы сравнительная филология. Она с математическою несомненностью доказывает, что никакого первобытного различия между итальянцами, французами, немцами и славянами не существовало", что все эти народы произошли из одного народа, говорившего одним языком, жившего совершенно одинаковым бытом, с одними понятиями, привычками, физическими и нравственными качествами. Эта истина доказана фактами сравнительной филологии с математической достоверностью.
Но сравнительная филология наука новая; факты, ею открытые, не успели еще стать каждому известны настолько, чтобы он всегда соображался с ними в своих суждениях. Многие ученые еще толкуют о племенном различии организма европейских народов, как будто гипотеза об этом различии еще может поддерживаться после открытий сравнительной филологии. Но даже и между этими отсталыми людьми рассудительные наблюдатели замечают, что объяснять различие в быте народов племенными особенностями их организма, значит объяснять все обилие воды в Волге многоводностью Селигеровского пруда, из которого берет она начало. Очевидно, что не этому бедненькому озерочку обязана она своим величием; очевидно, что от других рек, и самых ничтожных речек, имеющих не менее ширины в своем источнике, становится она различна только тем, что на дальнейшем пути ее встречаются притоки, которых недостает другим рекам.
Видя недостаточность племенного различия от природы для объяснения нынешнего различия в привычках и качествах европейских народов, почти все ученые обращаются за этим объяснением к исторической жизни этих народов. Но на этом пути некоторые останавливаются при самых первых фактах развития и хотят все объяснять влиянием окружающей природы, теми удобствами и затруднениями, какие представляет она для образования в народе известных занятий, и влияниями, какие известный климат может иметь на образование темперамента. Тут начинаются толки о том, как под небом Ионии должны были родиться песни Гомера, как дивное растяжение морских берегов, множество заливов и гаваней возвысили предприимчивость греков, как суровая природа Скандинавии воспитала бесстрашную отвагу норманнов и т. п. Гордость, свойственная всякой новой отрасли знания, восхищение, овладевающее умами при всякой вновь созданной истине, сообщает большую привлекательность этому способу объяснения, составляющему существенный смысл сравнительной географии. Разве слепой может отвергать огромное влияние, обнаруживаемое характером и положением страны на характер народа, в ней поселяющегося. Особенно в начале народной жизни географическая обстановка обнаруживает всю силу над народными занятиями. Но впоследствии является даже в этих занятиях, не говоря уж об обычаях народа, перемена, не объяснимая ни природою страны, ни географическим ее положением. Много веков не существовало купеческих флотов у народа, продолжавшего жить в Афинах и Коринфе; финикийские и карфагенские прибрежья до сих пор лишены торговой деятельности; благодатные земли Вавилонии не имеют ни садов, ни нив; Сицилия, центральный и удобнейший пункт для торговли между тремя частями Старого Света, страна невообразимо богатой почвы, не имеет торговли, почти лишилась земледелия. С другой стороны, в Северной Америке принимают самое живое участие в морской торговле и те штаты, которые лежат очень далеко от моря. Никакими географическими условиями невозможно объяснить, почему бы Бразильская страна могла так далеко отстать от Северо-американской: чем хуже северо-американских бразильские берега? чем Амазонская река хуже, нежели Миссисипи? Разве почва и климат в Сицилии не гораздо более благоприятствуют успехам земледелия, нежели в Англии? Из таких примеров, сотнями представляющихся и в истории и в современной статистике, мы видим, что природа и климат страны имеют решительное влияние над народом только при начале его жизни, а впоследствии, при дальнейшем развитии гражданского общества, географическое и климатическое влияние страны отодвигается уже на второй план, и характер народных занятий уже начинает в гораздо большей степени зависеть от каких-то других влияний. Это относительно занятий народа. Что же касается его темперамента, тут, конечно, климат страны постоянно сохраняет большую, почти всегда преобладающую силу. Жители дождливой и прохладной Англии, конечно, не могут иметь холерического темперамента итальянцев. Голландец, конечно, от природы своей страны более флегматичен, нежели грек. Но если темперамент имеет большое значение в приятельских беседах и семейном кругу, то едва ли можно приписать какую-нибудь существенную цену различию темпераментов относительно деловой, практической жизни. У многих есть привычка холодному темпераменту англичан приписывать их благоразумие и непреклонность в достижении своих целей. Римляне ничуть не уступали этими качествами англичанам, хотя по темпераменту ничуть не отличались от нынешних итальянцев. Нынешние сирийские ленивцы сохранили темперамент неутомимых финикиян. Обратилось уже в обычай противопоставлять французское легкомыслие и опрометчивость английской осмотрительности и благоразумию. Но неужели в самом деле англичанин менее француза способен увлекаться, делать безрассудства, рисковать жизнью и состоянием? Надобно бы хотя припомнить, что эксцентричность англичан вошла в пословицу. Хитрецы и простяки, энтузиасты и эгоисты равно встречаются во всех темпераментах. Флегматики имеют точно такие же страсти, как и холерики; разница только в том, что один любит болтать о том, что он делает, другой менее, а делают они одно и то же. Если француз любит пить шампанское с криками и песнями, то и англичанин пьет шампанского не меньше, хотя не кричит при этом. Молчаливость многие считают неотъемлемым признаком практичности, говорливость -- вывескою пустоты. Но если молчаливый Вильгельм Оранский был хороший дипломат, то не менее искусен в дипломатике был говорун Талейран. Если угрюмый и молчаливый Валленштейн умел хорошо вести войну, то не менее хорошо вел ее шутник и говорун Суворов. Говоруны и люди молчаливые, весельчаки и люди угрюмые равно встречаются между людьми дельными и людьми пустыми. Темпераментом определяется характер отдыха. С человеком веселого темперамента приятнее обедать, нежели с человеком угрюмым. Но который из них лучше, усерднее и успешнее работает, это зависит вовсе не от темперамента. Англичане покорили Ост-Индию; так, но греки, на которых французы походят более, нежели другие нынешние народы, точно так же покорили Персию. Монголы были флегматичны, арабы были холерики, но завоевания тех и других одинаково блистательны. Арабы -- холерики, тунгузцы -- флегматики, но и те и другие одинаково ленивы. А было время, когда и арабы отличались деятельностью не меньше нынешних англичан. И наоборот, было время, когда предки нынешних англичан и немцев, британцы и германцы, были ленивейшими существами в мире. Дело тут, как видим; вовсе не в темпераменте.
Таким образом, ни природа, ни порождаемый ею темперамент народа вовсе недостаточны для объяснения народных занятий и быта, как скоро народ выходит на поприще исторического развития. Чем же объяснить различие национальных качеств и быта в различных европейских народах? Для этого нужно только, не останавливаясь на первоначальном факте их жизни, на отношении их к природе стран, с таким же вниманием наблюдать и влияние других отношений, среди которых проходила и проходит их жизнь. Отношения эти определяются гражданским устройством народов. Только недавно понято, какую чрезвычайно важную роль играли эти отношения в всемирной истории. Сколько, бывало, набирали причин для объяснения падений Древней Греции и потом Рима! -- и все-таки не могли понять, почему погибли Афины, погибла Римская империя. Но едва вникли в гражданские отношения этих государств, все стало ясно. Главная причина в обоих государствах одна и та же -- невольничество. Пока граждане сами возделывали свои поля, сами были матросами на своих кораблях, государство возвышалось; но когда политическое могущество доставило ему данников и невольников, когда граждане, то есть класс населения, управляющий государством, привыкли жить трудами этих данников и невольников и отвыкли от неутомимой заботы о своем пропитании, которое получали уже задаром, государство стало разрушаться. Трудолюбие полезно, а праздность вредна -- эта поговорка давно известна; так, но разумна становится она только тогда, когда мы поймем, что праздность и трудолюбие возникают или ослабевают в человеке просто вследствие гражданских его отношений; что из этого же самого основания возникают и все другие достоинства или недостатки народа.
Вот, например, хотя бы повести речь об увеличении народного капитала, о тех привычках и обстоятельствах, которые содействуют или препятствуют этому делу. Прежде всего тут каждому приходит на мысль война. Нечего и говорить о том, что война есть дело жестокое и дурное в нравственном отношении, -- в этом все согласны; но моральное осуждение мало действует на человека, пока не поймет он, что дело дурное есть вместе с тем и дело убыточное для него. С этой последней, практической точки зрения преимущественно и нападают теперь на войну. Недавно ученые успели согласиться в том, что война для народов, имеющих оседлость, дело убыточное; но и до сих пор еще далеко не каждый вполне понимает, до какой громадной степени простирается убыток, наносимый привычкою европейских народов к войне.
Чтобы понять его, начнем не с самой войны, не с этого экстраординарного расхода людей и денег, а <с> того нормального положения дел, в которое поставлены европейские народы своими воинственными понятиями.
Зачем содержатся такие сильные армии в каждом европейском государстве? Ответ готов: затем, чтобы быть готову на случай войны. Не сомневайтесь в силе этого ответа, не вздумайте предполагать, что в некоторых государствах, например в Австрии и Франции, правительство держит войска, как опору против врагов не столько внешних, сколько внутренних. Быть может, это и так, но дело в том, что никакой государственный факт не может существовать без благовидного основания, а единственное такое основание для сильных армий в мирное время -- необходимость быть готову к войне. Если б не было этой причины или этого предлога, неужели, вы думаете, что была бы нравственная возможность удержать факт? Какая нация согласилась бы содержать армию, если бы не верила, что армия нужна против внешних врагов? Каждый знает, что для охранения внутреннего порядка существует совершенно иное учреждение -- полиция; что если есть в государстве порядок, то и одной полиции достаточно для его поддержания. Конечно, когда явление вызвано к жизни, го можно пользоваться им и для других целей, кроме его прямого назначения; но только прямое назначение общественного учреждения дает ему силу и возникать и сохраняться. Прямое назначение армии -- война, и исключительно война оправдывает и поддерживает существование армий. Посмотрим же, сколько стоит война Европе в то время, когда Европа наслаждается совершенным миром.
Число войска всех европейских государств в сложности простирается в мирное время до 4 000 000 человек. Издержки на их содержание надобно полагать не менее как в 500 000 000 р. сер<ебром>. К этой сумме прямого расхода надобно прибавить ту потерю, какая производится отнятием столь огромного числа рабочих рук от земледельческих, ремесленных и других производительных занятий. Мы будем не далеки от истины, если положим, что, чрез отнятие каждого солдата от мирных занятий, теряется ценность продуктов в Англии на 345 р. сер<ебром>, во Франции на 225 р. сер<ебром>, вообще в Европе средним числом на 165 р. сер<ебром>. Помножая последнюю цифру на 4 000 000 европейцев, занятых военною службою, мы видим, что отнятие их от мирного труда ежегодно лишает Европу суммы продуктов, которую нельзя оценить менее как в 660 000 000 р. сер<ебром>. Присоединив к этому числу 500 мильонов р. сер<ебром> прямого ежегодного расхода на войско, мы видим, что содержание армий поглощает ежегодно сумму более, нежели в 1 150 000 000 р. сер<ебром>; соединенные бюджеты трех великих европейских держав: России, Англии и Франции, едва равняются этой сумме. Она составляет почти половину всех ценностей, производимых годичным трудом целого русского или целого французского народа. [Цифры эти так громадны, что трудно даже вообразить их страшную величину, потому приведем другой способ для их оценки. Прямые расходы на содержание войска составляют в европейских государствах средним числом около третьей части всех государственных расходов. Мы видели, что потеря, происходящая через отнятие рук у мирных занятий, относится к прямым расходам на войско по крайней мере как 4 к 3. Соединив вместе эти величины, мы увидим, что если бы какое-нибудь государство могло отказаться от содержания армии, то облегчение, доставленное тем народному труду, равнялось бы тому, как если бы три четверти всех пошлин и налогов были уничтожены. Можно дать понятие об огромности потерь и издержек на армию еще следующим образом: Европа от содержания армии теряет такую массу богатств, которая была бы достаточна для построения 25 000 верст железных дорог.]
Не нужно говорить о том, в какой огромной пропорции возрастают эти потери и издержки во время войны. [Издержки Англии на последнюю войну с Россией потребовали сверх обыкновенных расходов на содержание армии еще около 700 мильонов р. сер<ебром>; такая же сумма, если не больше, была израсходована Франциею, так что Крымская кампания, продолжавшаяся менее двух лет, обошлась двум союзным государствам около 1 500 миллионов руб. сер<ебром>.] Войны с Франциею в конце прошлого века и начале нынешнего, до низвержения Наполеона, одной Англии стоили по умеренному вычислению не менее как 6 500 мильонов рублей серебром. Какова же будет цифра, если прибавить к этому расходы самой Франции и государств, бывших в союзе с Англиею? Но и эта страшная растрата не так еще значительна, как та потеря, которая произошла в людях. Смерть мужчины молодых или средних лет уменьшает народный капитал в Европе средним числом не менее, как на 1 500 рублей серебром. Число убитых во время наполеоновских войн превышало два мильона. Конечно, втрое большее число людей сделались неспособны к работе от полученных ран и должны также считаться потерянными для национального труда. [Таким образом, в одних убитых и раненых Европа лишилась 8 000 миллионов руб. сер<ебром>.] Прибавим к этому еще гораздо значительнейшую потерю чрез отнятие рук от мирного труда, и цифра возрастет в несколько раз. Если мы положим, что наполеоновские войны стоили Франции столько же, сколько Англии, и что расходы всех остальных государств, участвовавших в этих войнах, вместе равнялись расходам Англии, то мы получим следующие цифры: прямой расход Европы на ведение войн с 1792 до 1815 года 19 500 мильонов руб. сер<ебром>; потеря в убитых и раненых 12 000 мильонов р. сер<ебром>; потеря через отнятие рук от мирного труда 26 000 мильонов р. сер<ебром>; общая сумма всех потерь Европы от войн 1792 до 1815 года 57 000 мильонов р. сер<ебром>, -- то есть такая сумма ценностей, которая далеко превышает всю ценность европейской земли. Быть может, этот вывод станет понятнее, если мы выразим его, вместо прежней отрицательной, в положительной форме: если бы та сумма труда и капитала, какая потрачена была в эти годы Европою на войну, употреблена была на земледелие, то Европа была бы вдвое богаче, нежели теперь; те, которые ныне едва имеют средства есть мясо только в большие праздники, могли бы каждый день иметь не только мясо, но чай и кофе.
Этими прямыми и косвенными расходами не ограничиваются убытки, нанесенные войнами вещественному капиталу европейских народов. После расходов на содержание военной силы огромнейшую тяжесть для государственного бюджета вообще составляет государственный долг. [Проценты его в Англии поглощают половину всех государственных доходов, во Франции третью часть, во многих других государствах столько же. По вычислению Редина долг всех европейских государств вместе составлял в 1850 году около 12 000 миллионов руб. сер<ебром>, а проценты его 440 миллионов. С того времени эти цифры значительно увеличились, так что в настоящее время проценты составляют до 450, а капитал до 14 000 миллионов руб. сер<ебром>.] Если прямые расходы на войну простираются почти до третьей части доходов всех европейских государств, то немногим менее составляют и проценты долга. А почти весь этот долг произошел также вследствие войн. Таким образом, война и ее последствия поглощают в мирное время почти две трети всех государственных доходов европейских держав; в военное время эти потери увеличиваются в три и четыре раза.