Я сделал хуже того, что взял языком моей статьи один из тех, литература которых еще не стала местом, удобным для споров об основных вопросах науки. Когда человек хочет изложить об одном из них понятия, существенно различные от принимаемых огромным большинством специалистов по отраслям знаний, к которым специально принадлежит разъяснение этого вопроса, то здравый смысл и соответствующий ему обычай ученого мира требует, чтобы этот человек написал трактат довольно большого объема и напечатал его отдельной книгой.
Почему это требование их разумное дело -- можно увидеть из очень простых соображений.
Человек восстает против общепринятых мнений,-- это личный его риск, и неблагородно с его стороны желать, чтобы другие компрометировали себя из-за его личного желания -- какого-то, по всей вероятности, пошлого желания щегольнуть оригинальностью мнений. Потому этот человек не должен просить редакцию какого-нибудь журнала о помещении его труда в ее издании.
Я просил редакцию "Русской мысли" о напечатании моей статьи. Я поступил неблагородно, прося ее об этом.
Этим не ограничилась моя вина. Я поступил так, что к неблагородству присоединилась глупость.
Для вероятности успеха в намерении дать какому-нибудь основному вопросу науки разъяснение, более сообразное с рассудком и фактами, чем общепринятые понятия, необходимо надобно написать трактат довольно большого объема, не несколько десятков страниц, а несколько сот. -- Что же сделал я? -- Упросил редакцию "Русской мысли" напечатать статью, занявшую в этом журнале ни мало, ни много, ровно 36 страниц. И дальше -- что видела публика дальше? Моя статья была помещена в сентябрьской книжке "Русской мысли"; вышла 10-я -- продолжения моей статьи нет; вышла 11-ая,-- то же. Что же это такое? Beроятно, автор сказал все, что имел сказать,-- так должна была думать публика.
По разъяснению, которое пишу теперь, видно, я надеюсь, что было не так, как следовало предположить, потому что к моей статье не 'было прибавлено заявление: "продолжение будет", и по отсутствию продолжения в следующих книжках журнала. Да, было не так, и я расскажу 'вам, добрый друг, как именно было.
Прося редакцию "Русской мысли" напечатать мою статью, я полагал, что этот журнал подвергается риску навлечь на себя упреки и насмешки за помещение ее. В годы молодости я усердно читал русские журналы и видел, как велась тогда полемика между ними; я полагал, что она ведется и теперь точно так же. Справедливо ли мое мнение -- не умею сказать с точностью. Не то, чтоб я не читал теперь русских <журналов>; напротив, я имею их, есть у меня и желание читать, но не всегда бывает досуг прочитывать все в книжке журнала от обертки до обертки; потому мои понятия о ходе нынешних литературных дел не имеют той определенности, с какой я знал его в старину.
В те времена люди, державшиеся общепринятых понятий, имели привычку считать невеждами, дураками, наглецами людей, излагавших понятия, несогласные с теми, каких держались они. Я полагал, что нынешние преемники их имеют ту же привычку.
Вы уже видели, добрый друг, из моих разъяснений, что для желающих называть мою статью произведением невежества, глупости, наглости представляется очень большое удобство применять к ней эти эпитеты. Я не натуралист, это очевидно каждому специалисту по естественным наукам при чтении моей статьи. Когда я писал ее, я не имел под руками ничего, кроме пятого английского издания книги "О происхождении видов" <и> устарелого издания Словаря Брокгауза (если не считать нескольких календарей г. Гатцука). Это ясно при внимательном чтении моей статьи,-- а, само собою разумеется, должен же я был предполагать, что люди, которые захотят полемизировать, <прочтут> ее внимательно.