Но нельзя отрицать того, что при всей наклонности сочувствовать правительству, серьезные писатели точно так же недовольны своим положением, как некоторые влиятельные люди недовольны журналистикою и литературою. Намекнем на причины этого недовольства.
Серьезные писатели находят состояние русской литературы стеснительным и ежеминутно чувствуют, что подвергаются незаслуженным неприятностям. Общее дурное положение литературы зависит от неудовлетворительности цензурных правил; частные неприятности происходят от капризов отдельных лиц, пользующихся влиянием.
Цензурные правила таковы, что нет предмета, самого невинного и самого чуждого политическим делам, о котором бы было можно писать прямо и свободно. Многие обороты речи, многие слова нецензурны. Нельзя, например, сказать: "великий Коперник совершил революцию в науке". Тут надобно или выбросить слово великий, чтобы не было похвалы человеку за совершение революции, или заменить слово революция словом переворот. Корректуры любого журнала изобилуют примерами этих бессмысленных переделок, при всем старании писателей избегать та"называемых нецензурных выражений: число непозволительных слов и оборотов так велико, что самый опытный и искусный писатель иной раз употребит, по забывчивости, нецензурное выражение. Как дико это ловление слов и фраз, доказывается тем, что нет ни одной переводной книги, в которой совершенно уцелела бы верность подлиннику, как бы ни были умеренны мнения иностранного автора и как бы ни был воздержан его язык: все-таки нужно бывает искажать его совершенно невинные мысли.
Могут ли, при таких обстоятельствах, сохранять хорошее расположение духа люди, принужденные постоянно ломать свой язык, искажать свою мысль и при всем том видящие свои статьи искажаемыми еще вторично чужою рукою?
Мы нимало не виним цензоров, почти все они люди благородные и рассудительные, сами понимающие бессмысленность того, что принуждены делать, и старающиеся, по возможности, смягчить цензурную практику. Но они, при всем желании, никак не могут поступать сообразно рассудку. Они связаны как общими правилами, так и своею беззащитностью от каждого каприза влиятельного лица. Должность цензора есть едва ли не единственная во всей Русской империи, в которой усердный и добросовестный чиновник беспрестанно получает замечания и выговоры. Она почти неудобоисполнима.
Главных источников цензурного скандала, по нашим наблюдениям, было до сих пор два: беспримерное отсутствие независимости в Министерстве народного просвещения "состав канцелярии Главного управления цензуры.
О составе канцелярии Главного управления цензуры надобно только спросить цензоров, чтобы убедиться в справедливости следующих слов: канцелярия эта наполнена чиновниками невежественными, не понимающими того, о чем представляют отчеты и доклады, поставляющими за удовольствие себе сделать неприятности цензорам, содержанию которых многие из них завидуют. Каждый доклад, влекущий за собою выговор цензору, представляет образец тупости и недобросовестности. Вырываются фразы, имеющие самый невинный смысл в подлинной связи речи, н перетолковываются в дурную сторону. Выставляется в искаженном виде основная идея статьи, не заключающей в себе ровно ничего преступного, и статья объявляется злонамеренною. Таким образом составляются доклады, обвиняющие тот или другой журнал в революционной тенденции. Членам Главного управления цензуры некогда подробно проверять доклад, и он принимается за истину. Мы не виним членов Главного управления цензуры за эту доверчивость к представляемым докладам: таков ход дел и во многих других административных местах: члены присутствия не имеют возможности подробно проверять работы своей канцелярии. Но нельзя не заметить, что бывшие министры народного просвещения смотрели очень небрежно на выбор чиновников канцелярии при Главном управлении цензуры 2.
К тому же, действия их не отличались ни самостоятельностью, ни независимостью. Известно, что стоило какому-нибудь другому министру или другому более или менее важному официальному лицу прислать к министру народного просвещения бумагу с претензиею на известную статью, или хотя на словах выразить ему свое недовольство ею, министр народного просвещения, без всякого разбора, удовлетворял претензию выговорами, угрозами обвиняемому автору, цензору или даже иногда удалением последнего от должности.
От такой угодливости министра народного просвещения развивалась, вероятно, в других сановниках привычка и охота делать неприятности ему за литературу по всяким пустякам. Сановники принимали без поверки за правду всякую дошедшую до них сплетню о литературе. У влиятельного лица недостает времени следить за литературою; какой-нибудь прислужник докладывает ему, что его ведомство оскорблено в известной статье,-- и вот цензурный скандал уже готов. Иногда дело начиналось и от самого сановника: развернув журнал, он встречал фразу, которая казалась ему неблагонамеренною, и останавливался на ней, не потрудившись прочесть всю статью, которая бы, может быть, убедила его в неосновательности его раздражения.
Во всех этих случаях беда обрушивалась обыкновенно на статьи совершенно пустые, которые и напечатаны были в журнале только для наполнения книжки, за недостатком лучшего материала,-- статьи, которые с удовольствием 'бросила бы редакция, если бы воображала, что хотя кому-нибудь чем-нибудь могут они не понравиться,-- статьи, за которые был совершенно спокоен цензор до самого возникновения истории из-за них. Но иногда навлекали на цензора и на журнал сильные неприятности и такие статьи, которые были написаны с обдуманною целью расположить общественное мнение к реформе, совершаемой самим правительством. Каждая важная реформа имеет противников, представителями которых часто служат и некоторые из лиц, занимающих важные места. Свою досаду на правительство за реформу они вымещали на беззащитной литературе. Такие случаи бывали самыми тяжелыми для литературы.