"Чернышевский умаливал меня, говоря, что студенты хотят устроить демонстрацию и побить меня". Ничего подобного я не говорил; если б я полагал, что "студенты хотят устроить демонстрацию", я, прежде, нежели ехать к кому бы то ни было с какими бы то ни было предложениями ли, советами ли, поехал бы в заседание комитета студентов, заведывавшего теми курсами, которые были теперь прекращены по решению самого же этого комитета студентов. Он, комитет студентов, решил прекратить лекции; он; те профессора, которые читали лекции, могли и сами считать это надобным; быть может, некоторые из них сами подняли бы вопрос об этом на каком-нибудь собрании профессоров; и быть может, большинство профессоров по собственной инициативе решило бы прекратить чтение лекций; очень может быть; но те из них, которые могли иметь мысль поднять вопрос об этом,-- если были такие, то -- опоздали взять на себя инициативу. Комитет студентов5 уж решил, что необходимо прекратить лекции. Профессорам оставалось только согласиться с решением студентов или действовать наперекор ему.-- Итак, инициатива решения, принятого профессорами и студентами, принадлежала студентам. Почему они пришли к убеждению, что лекции надобно прекратить?-- Потому, что на лекциях происходили бы демонстрации. Комитет студентов не хотел демонстраций; если б он хотел их, ему стоило бы только не прекращать лекций,-- и демонстрации происходили бы неизбежно, хотя бы ни один студент не принимал участия в них. На лекциях бывала публика. Публика не считала, разумеется, надобным подчинять себя студентам. Демонстрировало бы огромное большинство публики. Остановить его было бы невозможно никакими усилиями студентов. Потому-то Комитет студентов и нашел надобным прекратить лекции.-- Ты не читал тогда лекций. С другими профессорами я виделся в это время редко. Потому, о их мыслях я знал мало. Но тех членов Комитета студентов, которые были в нем руководящими людьми, я видел в те дни часто. И хотя наше знакомство было еще недавнее, я хорошо знал их. Это были люди очень умные и очень благородные. Помимо их намерений, ни один из членов Комитета не захотел бы высказывать каких-нибудь советов студентам. Не говорю уж о том, что постановления Комитета вполне соответствовали их намерениям: они были руководителями его; большинство было всегда за них, без того я и не называл бы их руководителями. Ни один из студентов, сколько-нибудь уважаемый товарищами, не отказывался сообразовать свои поступки с решениями Комитета. Потому, очень неудачно составлено выражение, которое Костомаров приписывает мне: "студенты хотят побить" его. Ничего подобного намерению "побить" кого бы то ни было не могли иметь "студенты".-- И нет ни малейшего сомнения в том, что если бы какой-нибудь посторонний студентам человек поднял руку на Костомарова, то "студенты", хоть и не сочувствовали тогда ему, защитили б его; как защитили б и самого злобного, самого презренного из своих врагов.
Далее, по рассказу Костомарова, я говорю ему: "Поезжайте к Головнину и просите его, чтобы вам запретили читать". Ничего подобного я ему не говорил.
Далее: он отказывается ехать к Головнину; -- не мог не отказываться, разумеется, когда не было ему предлагаемо это; но так как он отказался, то я говорю: "Ну так я поеду. Дайте мне которое-нибудь из писем, в которых вам угрожают скандалом". Я дал письмо, в котором" и т. д.-- Никакого письма он мне не давал. Ничего подобного тому, чтоб он дал мне письмо, я ему не говорил. Никакого письма он мне и не показывал. Потому, я даже не знаю, действительно ли были у него тогда какие-нибудь угрожающие письма, или они только стали грезиться его больному воображению впоследствии времени. Может быть, и были; мало ли случается получать угрожающих писем людям в тревожные времена? Но если и были, действительно, присылаемы ему какие-нибудь письма с угрозами, то уж, конечно, нельзя было бы заподозрить в авторстве их никого из членов студенческого Комитета и никого из студентов, сколько-нибудь уважаемых товарищами. Если были они, то писаны они были кем-нибудь из людей посторонних и Комитету и всем тем студентам, представителем которых был Комитет, то-есть огромному большинству студентов. Но -- я не видел ни одного такого письма.
"Чернышевский съездил к Суворову и к Головнину". К Суворову я не ездил. И не говорил Костомарову, что поеду к нему. Не зачем было ехать к нему. Для того, чтобы запретить лекции, достаточно было власти у самого Головнина. Ни в чьем согласии на это Головнин не нуждался.
Итак, приходится мне самому рассказать об этом моем разговоре с Костомаровым, потому что из его рассказа остается, по устранении его ошибок, не очень-то много.
Студенты не хотели демонстраций. Мне было известно это. На лекции Костомарова произошла бы, помимо воли студентов, демонстрация. Это было известно всякому, желавшему знать. Было известно и правительству. Намерения правительства мне не были известны. Но я имел случай убедиться, что оно не желает быть принуждено производить аресты. А демонстрация поставила б его, по его мнению, в необходимость принять меры подавляющего характера. Я решил, что если Костомаров не откажется от своего намерения продолжать чтение лекций, то надобно попросить Головнина запретить ему чтение. Я не могу сказать, что я был знаком с Головкиным;-- нет, я был человек не достаточно важный для того, чтобы быть с людьми в положении Головнина на правах знакомства. Но мне случалось несколько раз быть у Головнина. Каждый раз, когда я приходил к нему, он принимал меня и терпеливо выслушивал то, что я говорил ему. Я надеялся; что и на этот раз он не откажется принять и выслушать меня.
Но будет ли неизбежно мне просить его о запрещении Костомарову читать?-- Запрещать, это было не по душе Головнину. Быть может, у Костомарова достанет рассудка избавить его от этой неприятности, а себя от стыда, в который он залез своим упрямством. Надежды было мало. Но надобно ж было попробовать.
Я уж не был в это время знаком с Костомаровым. Он дичился, робел, когда видел меня. Мне надоело это. И довольно давно мне уж не случалось встречаться с ним. Тем меньше мог я не попытаться теперь урезонить его: быть может, он рассудит, что когда я, не имевший желания возобновлять знакомство с ним, зашел к нему дать совет, то значит дело не может кончиться его отказом принять мой совет; вероятно я поведу дело по-своему, если он не уступит. Прямо с этого я и начал, как вошел в комнату: "Здравствуйте, Николай Иванович; мы давно не видимся; и разумеется, если я зашел к вам, то считаю важным дело, о котором хочу поговорить с вами. Вы хотите читать лекцию. Будет демонстрация. Наперекор воле студентов будет. Они не хотят обидеть вас. Но большинство публики осуждает вас. И вы будете преданы позору публикою".-- И так дальше, в этом роде.-- "Вы имеете заслуги. Не позорьте себя".-- Я говорил долго.-- Он отвечал, что он будет читать.-- Тогда! я стал говорить точнее прежнего о том, какую роль хочет он разыграть.-- "Результатом демонстрации будут аресты, процессы, ссылки. Люди, которые устраивают такие происшествия, какие нужны для принятия репрессивных мер,-- это агенты-провокаторы. Не берите на себя роль агента-провокатора". На тему "агент-провокатор" я говорил долго.-- "Не хочу подчиняться деспотизму ни сверху, ни снизу",-- отвечал он. "Студенты объявили, что лекции прекращаются. Это деспотизм. Не подчинюсь деспотизму". На этом пункте засела его мысль, и никакими резонами нельзя было стащить ее с этой умной позиции.-- "Не о деспотизме тут дело, а об арестах и ссылках тех людей, которые кажутся вам поступившими! деспотически. Демонстрировать будут не они, а в ответе за демонстрацию будут они. Они погибнут, если вы будете читать лекцию".-- Он твердил свое: "Это деспотизм; не хочу подчиняться деспотизму ни сверху, ни снизу".-- "Хотите губить сотни честных людей?" -- Твердил свое одно и то же: "Не хочу подчиняться" и т. д.-- "В таком случае, скажу вам: от вас я еду к Головнину просить его, чтоб он запретил вам читать".-- "Это деспотизм!" -- "Думайте об этом, как вам угодно; но знайте: читать лекцию вы не будете ни в каком случае. То лучше скажите, что не хотите. Этим вы избавите ваше имя от позора. Не будьте человеком, которому запрещено играть роль агента-провокатора; откажитесь от нее сам".-- "Нет, буду читать".-- "Нет, не будете. Головнин запретит".-- "Не запретит".-- "Говорю вам: запретит".-- "Почему запретит?" -- "Он не захочет, чтобы произошли аресты и ссылки, когда от него зависит предотвратить их".-- "Не запретит!" -- Уперся на том, что Головнин не запретит -- и баста!-- не собьешь его и с этой позиции.-- Я посмотрел на часы. Тянуть разговор дольше было нельзя; иначе я не застал бы Головнина. "Кончим, Николай Иванович. Если вы остаетесь при своем намерении читать, то мне пора ехать. Иначе, не застану Головнина".-- "Не запре> тит".-- "Запретит. Откажитесь лучше сам".-- "Не запретит".-- "Будьте здоровы".-- "Не запретит!" -- Я пошел; он, провожая меня, все твердил свое: "Не запретит!"
"Не запретит!" -- слышу я, затворяя дверь. Это и были последние слова, которые слышал я от бедного чудака.
Вхожу к Головнину.-- "Я пришел просить вас о том, чтобы вы запретили Костомарову продолжать чтение лекций".-- "Вы думаете, что надобно запретить? Почему вы так думаете?" -- Я стал говорить: студенты не сделают демонстрации, но публика сделает; это будет иметь своим последствием аресты. Я говорил подробно. Головнин по временам делал вопросы: "Вы говорите вот что; почему вы так думаете?" -- Я отвечал, почему, и продолжал. И говорил, говорил, говорил. Это было долго, очень долго. Больше часа, наверное. Итак, я говорил; Головнин делал по временам коротенькие вопросы, слушал; и я говорил, говорил,-- и наконец, договорил и остановился.