Эта решимость, овладевшая мною, одним из сотрудников "Современника", и открыла мне возможность заняться подбором полемических красот из многочисленных статей и статеек, глубокомысленных изобличений и милых выходок, печатающихся против "Современника". До сих пор никак нельзя мне было этим заняться по самой простой причине: я не читал, кроме "Современника" (да и то в корректурах), решительно никаких русских журналов вот уже более четырех лет. Почему не читал? Между прочим, зот почему: у меня чрезвычайно нетвердый ум (как и было доказано много раз в разных журналах в то время, когда еще я читал их; доказывается и теперь, как вижу по журналам нынешнего года; отсюда по аналогии заключаю, что доказывалось и в длинный промежуток, когда я не читал журналов). При такой шаткости ума, как только что я прочитаю, с тем и соглашаюсь. А сверх всех других недостатков ума и характера, одарен я еще болтливостью: решительно ни о чем не могу смолчать. Представьте же, какое было бы мое положение, если б я совершенно не бросил лет пять тому назад читать все журналы, кроме "Современника". Встречается мне в "Русском вестнике" или "Отечественных записках", "Московских ведомостях" или "С.-Петербургских ведомостях" какая-нибудь статья против "Современника". Прочел я ее и, по шаткости своего ума, соглашаюсь, что она вполне справедлива. Сажусь к рабочему столу -- так и тянет меня написать: "в таком-то нумере такого-то журнала или газеты прочли мы статью, уличающую наш журнал за то-то и за то-то в невежественности или легкомыслии, в злонамеренности или безвкусии. Мы находим это обвинение совершенно справедливым, и "Современник" кругом виноват". Но как я мог напечатать это? Ведь я считал нужным, чтобы журнал сохранял единство направления; а я противоречил бы ему на каждом шагу. Согласитесь, неприятно возбуждаться к мыслям, которые не можешь высказывать. Так я и бросил читать журналы.
Теперь дело другое. Даровитый писатель, взявший в нынешнем году на себя отдел "Внутреннего обозрения" в "Современнике", вывел меня из затруднения, погружавшего меня столь долго в такое прискорбное незнание о деяниях русской журналистики, ее успехах в сильном и прямом обсуждении важнейших вопросов общественной и [государственной жизни нашего отечества и в прочем всем остальном. (Замечаете шаткость моя уже и выказалась: я уязвил сотоварища эпитетом "безыменный", а вот и льщу ему эпитетом "даровитый".) Теперь я не связан никакими соображениями о соблюдении единства в направлении и тоне журнала. Когда мне покажется, что другие бранят "Современник" справедливо, умно, остроумно, мило (а мне решительно каждый раз будет это казаться), я могу в "Современнике" же и печатать, что вот как хорошо и дельно изобличен "Современник" таким-то журналом, такою-то газетою. Недели две тому назад я дошел до этого решения и,-- о восторг наслаждения, которого лишал себя столь много лет! -- я принялся читать русские журналы.
Я пропустил без чтения журналы эти за столько лет, что не мог и помыслить о прочтении или хотя бы легком пересмотре всей неведомой мне массы их за эти годы. Надобно было определить какую-нибудь достижимую человеческим силам границу возвращения моего назад к сокровищам прошлой нашей журналистики. Я поставил себе этою границею 1 января настоящего года. Только при крайней надобности, когда попадется в этом моем чтении разве уж очень интересная ссылка на какую-нибудь статью прежних годов, я доставлю себе роскошное наслаждение прочесть эту драгоценность.
Уже и за один нынешний год какую груду приходится мне пересматривать! Ведь мое решение было принято 7 июня (день приснопамятный для меня,-- день моего возвращения в сладчайшую жизнь читателя русских журналов!) -- я пропустил более пяти месяцев, и сколько прекраснейшего чтения приготовила для меня русская журналистика в эти пять месяцев!
Как голодный, прямо бросающийся на самое сытное блюдо, я начал свое чтение, разумеется, с "Русского вестника", лучшего из наших журналов. Общая молва о его достоинствах не обманула меня. Много, много замечательного нашел я в нем,-- например в 1-м же нумере превосходную, утыканную шпильками статью г. Леонтьева "О судьбе земледельческих классов в древнем Риме" и восхитительную по своей невинной наивности статью г. Сухомлинова "Ломоносов -- студент Марбургского университета", а в "Современной летописи" -- несравненные статьи г. Ржевского, равно замечательного ученостью, скромностью и глубокомыслием. Но более всего заняли меня полемические статьи (по шаткости ума и слабости характера, при первом соприкосновении с полемикою пробудилась во мне страстишка к полемике, опавшая непробудным сном несколько лет). По естественной слабости к журналу, в котором участвуешь, разумеется, больше всего заинтересовался я полемикою против "Современника", и она так очаровала меня, что на этот раз не могу я говорить ни о чем, кроме нее. Как изменила она мой взгляд на многое в "Современнике", сколько недостатков его раскрыла, сколько промахов разоблачила! Они так грубы, неприличны, что прежде всего я должен назвать совершенно заслуженным со стороны "Современника" тон этой полемики. Вот Образцы его. Первым образцом может служить первая полемическая статья нынешнего года: "Несколько слов вместо "Современной летописи". Она так хороша, что мы представим довольно большие извлечения из нее. Статья начинается тем, что с нынешнего года открывается в "Русском вестнике" постоянный отдел "Литературное обозрение и заметки". В других журналах соответствующий тому отдел давно существует, но ведется совсем не так, как следует.
Читатели, вероятно, еще помнят, как лет пять или шесть тому назад, ежегодно перед открытием подписки возгоралась литературная брань между журналами: Современник доказывал, что Отечественные записки никуда не годятся; Отечественные записки с неменьшей убедительностью доказывали то же самое о Современнике. В первый год существования Русского вестника мы указывали на эту черту наших литературных нравов, на этот процветавший тогда в журналах обычай под видом литературных обозрений зазывать к себе публику. Обычай этот тогда же прекратился, но не надолго: натура взяла свое. Брань возвратилась, только уже не литературная: сброшенную маску литературных объяснений поднять было совестно, и раздались объяснения более откровенные {В "Современнике" опечатка: "обыкновенные". -- Ред. }, прямее идущие к делу, открылись балаганы с песнями и без песен, со свистом и даже с визгом, как выразился недавно один из этих свистунов.
Это я называю скромностью: до "Русского вестника", журналы держали себя неприлично; явился "Русский вестник", указал им, что это дурно, и неприличный "обычай тогда же прекратился". Со стороны других журналов похвально такое послушание справедливым внушениям "Русского вестника": если сами они дурны, хорошо уже хоть то, что слушаются указаний от лучшего журнала. Но,-- но очень они уже дурны: и желали исправиться, да не могут: "обычай прекратился, но не надолго, натура взяла свое: брань возвратилась". Какая дурная натура! Самая площадная натура! Нравится мне едкость выражения: "открылись балаганы с песнями и без песен, со свистом и даже с визгом, как выразился недавно один из этих свистунов". Чтобы не оставить читателя в недоразумении, сделана при этих словах и выноска, указывающая на No 1-й "Современника" за нынешний год. Острота -- очень хорошая; ее приятности не мешает даже то, что она повторена из статейки "Московских ведомостей" и со слов почтенного нашего публициста г. Погодина, достойно завершившего свою громкую славу недавними статьями по крестьянскому вопросу 3. Так вот, критический отдел в других журналах неприличен; конечно, в "Русском вестнике" он будет несравненно приличнее. Но, к счастью, мы видим, что это не мешает ему употреблять, как и следует, сильные выражения против журналов и писателей дрянного сорта. Вот, например, выдержки со следующей страницы.
Мы не будем заниматься искусством для искусства, как занимаются им именно те из наших литературных критиков, которые со свирепым бессмыслием протестуют против искусства для искусства. Только праздные и больные умы занимаются сами собой; только хилое искусство превращается в эстетические курсы; только лишенная производительности, безжизненная и бессильная литература роется в собственных дрязгах, не видя перед собою божьего мира, и вместо живого дела занимается толчением воды или домашними счетами, мелкими интригами и сплетнями. Нам ставили в укор отсутствие литературных рассуждений в нашем издании именно те журналы, где с тупым доктринерством или с мальчишеским забиячеством проповедывалась теория, лишающая литературу всякой внутренней силы, забрасывались грязью все литературные авторитеты, у Пушкина отнималось право на название национального поэта, а Гоголю оказывалось снисхождение только за его сомнительное свойство обличителя; где современные писатели, отличающиеся каким-либо художественным достоинством, потому только осыпались льстивыми похвалами, что успех их в публике был выгоден для этих журналов, помещавших у себя их произведения, но где немедленно изменялся тон отзывов с прекращением расчета на сотрудничество.
Какая благопристойность тона, не лишенного, однакож, резкой силы: "балаганы", "свистуны", "свирепое бессмыслие", "и мальчишеское забиячество", упрек за "забрасывание -грязью всех литературных авторитетов", наконец, что лучше всего, указание на "льстивые похвалы" писателям, успех которых выгоден для журнала, пока эти писатели помещают в нем свои произведения, и прибавка, что "тон отзывов немедленно изменялся с прекращением расчета на сотрудничество". Чтобы читатель не оставался в недоразумении, к этим же словам сделана и выноска следующего содержания:
Так изменился тон Современника о некоторых писателях, в честь которых еще так недавно пламенели жертвенники в этом журнале. В последнем нумере его напечатано между прочим элегическое стихотворение, в котором изливаются скорбные сетования на дороговизну произведений г. Тургенева.