Я никак не нахожу, что этот оборот изложения имеет некоторое сходство с "домашними счетами, "мелкими интригами и сплетнями". Я прочел, что "Русский вестник" порицает их, и знаю, что он никогда до них не унизится. Выписанные мною слова я называю просто благородным изобличением низости "Современника". Как я благодарен "Русскому вестнику", что раскрылись у меня теперь глаза на эту низость. Прежде дело представлялось мне в ином виде. Послушайте, как грубо я ошибался.
Мне казалось, что было время, когда не замечали между собой разницы во взглядах люди, далеко разошедшиеся ныне. Было время, когда г. Катков писал в "Отечественных записках" вместе с автором "Писем об изучении природы" {То есть с А. И. Герценом. -- Ред. }. Некоторые статьи г. Каткова приписывались Белинскому (мы не полагаем, чтобы сказали этим что-нибудь оскорбительное для г. Каткова). Теперь на сколько партий разделились эти люди, составлявшие некогда одну партию, в которой рядом стояли г. Катков и покойный К. Аксаков? Отчего же разошлись эти люди? Отчего многие из них стали даже враждебны друг другу по образу мыслей? Нам казалось, что низкими расчетами не следует объяснять ни этого прежнего союза, ни этого последующего разрыва. Нам казалось, что как ни жалко состояние нашей литературы, "о все-таки управляли в ней симпатиями и антипатиями силы более широкие и более благородные, чем денежный расчет. Нам казалось, что развивалась национальная мысль, определеннее становились убеждения, и от этого оказывалась надобность разойтись людям, стоявшим рука об руку, поселялось несогласие в понятиях, а вслед за ним возникала и борьба между людьми, думавшими и действовавшими заодно, когда вопросов было не так много, вопросы были поставлены не так определенно, и ответы на них не могли быть так разнородны, как сделались при дальнейшем развитии общественной жизни. Эти разлуки бывали иногда тяжелы для сердца расстающихся,-- по крайней мере, для некоторых из них. Сошлемся на опыт каждого, кто действовал в литературе благородно: кому из них не случалось несколько раз говорить себе то о том, то о другом, близком прежде, соучастнике трудов и стремлений: "Мы перестаем понимать друг друга; мы стали чужды друг другу по убеждению, мы должны покинуть друг друга во имя чувств еще белее чистых и дорогих нам, чем наши взаимные чувства". Тот, кто пишет эти строки, начал свою литературную деятельность позднее почтенного редактора "Русского вестника"; но и ему пришлось уже испытать не одну такую потерю. Он может сказать не шутя, что не совсем легко было ему убедиться несколько лет тому назад, что он и редакция "Русского вестника" по мнениям своим о некоторых слишком важных вопросах не могут сочувствовать друг другу4. Что мне был г. Катков? Я его тогда не знал в лицо, он меня также. Я никогда не рассчитывал быть его сотрудником; он, вероятно, еще меньше мог бы согласиться принять меня в свои сотрудники. Ничего подобного личным отношениям или интригам тут быть не могло. Но было время, когда мне приятно было думать: "а мы можем действовать заодно"; расчет ли денежного выигрыша был тут? И пришло потом время, когда мне тяжело было думать: "по вопросу, который теперь стоит впереди всего, мы не можем действовать заодно",-- что же, в самом деле, денежную ли потерю я чувствовал так горько? И если я теперь думаю: "может прийти очередь других вопросов, в которых мы можем сойтись",-- разве денежные выгоды или другие дрязги заставляют меня желать этого? Пусть судьей будет сам "Русский вестник".
Нет, я не умею писать. К чему этот искренний тон, этот порыв чувства, которое сильнее и выше всех журнальных дрязг? К чему этот неуместный пафос в статье, начатой с насмешливой мыслью и, правду сказать, с презрительной мыслью? И как теперь из этой сферы мыслей, хоть несколько достойных честного гражданина, перейти к журнальной полемике? Нет, лучше остановлюсь здесь; полемика пусть будет отложена до другого раза. А первый отрывок пусть и будет закончен надеждой на близость лучшего развития нашей литературной деятельности.
Но эта пора еще не наступила, и уже шевелится в моей голове мелкий вопрос о дрязгах: "что же по думает "Русский вестник", что же подумает публика? Вызов ли это на литературное примирение? не робость ли это? не подобострастие ли? Нет; в чем другом, а в литературной трусости едва ли самый "Русский вестник" заподозрит пишущего эти строки. В чем другом еще как случится, а в литературной полемике он не слишком боится за себя. И примирения по вопросам, о которых может она итти, он не ждет ни у "Русского вестника" с "Современником", ни у какого другого журнала с "Русским вестником" или "Современником". Да-с, после от нечего делать пошутим, посмеемся, изобличим, вознегодуем, "втопчем в грязь", "завизжим", а теперь -- как-то случилось разговориться так, что не то на уме.
Думал я подписывать эти статьи каким-нибудь задорно-шуточным псевдонимом; но, судя по нынешнему, не одно шутовство в них будет, и потому стану подписывать под ними свою фамилию.
Н. Чернышевский.
II
А вот пришло и другое расположение духа.
Так как же, по низкому расчету льстил "Современник" г. Тургеневу, по низкому расчету теперь ругает его?
Мы полагаем, что сам г. Тургенев понимает дело иначе; очень может быть, что и "Русскому вестнику" можно иначе понять его.