"Уверяют, что свистуны служат великому делу отрицания, без которого, как известно, нет движения вперед. Это неправда! Не так действуют герои отрицания" (куда нам лезть в герои!), "которым вздумали бы подражать свистуны. Те ненавидят многое, потому что многое любят, во многое верят, на многое надеются; они сегодня радуются, завтра рыдают; у них насмешка бичует и жжет, потому что идет из сердца, полного страстной любви к человеку и беспредельного негодования к неправде". (А знаете ли что?-- Без похвальбы сказать, очень многие нас любят за то, что считают именно такими, вот ни дать ни взять, как вы изволите описывать героев-то отрицания.) "У наших свистунов нет сердца" (что за притча! у курицы сердце есть, а у нас будто нет; есть, родной Мой, есть, да еще и очень сердитое, только не на вас), "нет веры" (да что же верить-то, когда знаешь? Если, например, знать, что хорошее -- хорошо, а дурное -- дурно, то это убеждение покрепче будет, как 2X2=4); "они считают постыдным хоть раз чем-нибудь увлечься в жизни" (увлекались, золотой мой, да еще как,-- не хуже вас самих; а теперь до такой поры дожили, что рассудок да опыт житейский верх берут); "они никого и ничего не любят" (что за изверги рода человеческого!-- да хоть самих-то себя любят ли? А если самих себя любят, значит и свое все любят. Ну, а русская-то земля чья же как не их земля? Подумайте-ка хорошенько: может выйдет, как умом-то разумом прикинете, что и ее они любят. А ну, ну: подумайте, несравненный наш, подумайте); "они смеются над любовью" (ну, да ведь любовь любви рознь; над иною не то что посмеяться, а даже похохотать следует,-- например если бы какой-нибудь близорукий в нестерпимое рыло втюрился,-- да погодите, еще и сам он над собою посмеется, когда подскочит поцеловаться, да и увидит вместо красавицы обезьянью харю; а вас, пожалуй, и бранить станет, если вы его к этой любви возбуждали, в этом обольщении поддерживали); "они считают обязанностью порицать без разбора все, что попадется под руку" (то есть "Заметки" ли "праздношатающегося" в "Отечественных записках"; статьи ли г. Я. Грота в "Русском вестнике",-- что за ехидные такие люди!); "они занимаются искусством для искусства" (а вот что я вам скажу: когда откуда заимствуетесь мыслью, то надобно указывать источник; вы бы упомянули, что это "Русский вестник" говорит; а спросите-ка теперь "Русский вестник", рад ли он, что толковал об этом,-- вероятно, сами видите, что не должен быть рад [,"а не для людей, которых считают по большей части мошенниками и идиотами, нуждающимися только в том, чтобы их хорошо кормили и не секли розгами" (да хоть бы этого добиться; остальное-то люди уж сами для себя приобрели бы).]

Вот мы хоть на этом пока и остановимся. А то уж совсем вас утомили воздержанием в хладнокровии. Но что же, согласитесь, что оно хотя и тяжело вам с непривычки рассуждать хладнокровно, а все-таки полезно. Вот горячились вы, горячились и никак не могли добиться, чего мы хотим, что любим; теперь же, только четверть часа побеседовали мы с вами хладнокровно, и открылось вам все: любим мы родину свою, а хотим -- добра ей,-- только и всего.

Да знаете ли что? Если бы хотя немножечко похладнокровнее были вы, и без беседы с нами узнали бы это от других, от кого хотите, к примеру сказать, хотя бы даже от самих "Отечественных записок". Не верите? Не замечали вы в своем журнале таких указаний? Так лишь оттого не замечали, что очень уж в большом азарте были, на страницу-то смотрите, а что на ней написано-то, не разберете, потому что в глазах от горячности туман стоит. А то увидали бы, как не увидать -- отпечатано четко, хорошо таково. Хотите покажу? Возьмите, например, третью книжку "Отечественных записок" нынешнего года, разверните "Критику" на стр. 9; на этой странице читайте строку 29-ую и две следующие. Ну-с, видите, что на них написано?

Глумления "Современника" не щадят ничего, кроме двух-трех предметов, в самом деле священных: свободы женщин и простолюдина.

Позволите объяснить? Или и сами понимаете?

Все-то мы с вами, г. Громека, беседовали так хладнокровно; а вам, вероятно, уж давно хочется погорячиться? Извольте, извольте, для вас готов на все. Закончимте беседу несколькими горячими словами. Эх, горе наше с вами: стихов писать не умеем, в стихах бы оно лучше вышло, ну да оно и прозою горячо выйдет, с душою, с любовью, с верою.

Вот мое мнение. Принять или не принять его -- ваша воля:

Очень мало на свете людей, в которых честность соединена с проницательностью. Об этих людях мы с вами довольно поговорили. Далее, есть на свете не очень большое количество плутов и неисчислимое множество простяков. Плуты обманывают простяков; льстят им и обирают их; запугивают их и помыкают ими. Правда иль нет? Разумеется, плуты по своей малочисленности ничего не могли бы сделать, если бы действовали только своими силами. Но из самих простяков очень многие так и лезут из кожи вон отстаивать плутов. Из какой прибыли? Ровно ни из какой, бескорыстно, бескорыстно так и лезут вон из кожи. К этому разряду простяков я причисляю вас. Не обижайтесь. Простяками в вашем роде бывают люди всякого ума: и глупые, и умные, и гениальные даже,-- в пример вам приведу Лафайета, Ламартина, Вильгельма фон Гумбольдта, самого Штейна. Если человек глуп, это беда неизлечимая. Если же он не глуп, а только простяк, то излечивается от своего недостатка он тотчас же, как только заметит его в себе. Прямо никто из людей не вступает в жизнь проницательным: это -- качество, развивающееся рефлексиею. А рефлексия требует хладнокровия.

Соглашайтесь или не соглашайтесь со мною, это -- повторяю -- как вам угодно.

Надеюсь, что мы расстаемся друзьями.