Известно ли, например, публике, что II отделение, занимающееся русским языком и литературой, существует на совершенно других основаниях, нежели I -- физико-математическое и III -- историко-филологическое? В последних двух члены состоят на жалованье, и многие из них получают в зданиях Академии казенные квартиры. Члены отделения русского языка не имеют ни жалованья, ни квартир, и посвящают себя академическим трудам из чести. Они получают умеренную плату только за самую несущественную часть своей академической деятельности, то есть за присутствие в заседаниях, да в случае печатания трудов своих в изданиях отделения -- имеют право на скудный гонорарий.
Вот наивность-то. Ученому содружеству говорят, что труды его из рук вон плохи; а член ученого содружества плачется перед публикою, что мало дают им награды за труды:
Подайте мальчику на хлеб,--
Он Велизария питает.
Дайте, дайте нам по 1 500 руб. жалованья с казенною квартирою,-- ведь мы русский народ питаем лексиконами, грамматиками и другими прекрасными трудами. Нет, тут наивность переступает уже пределы приличия. Каждый встречный по прочтении статейки г. Я. Грота удостоверит редакцию "Русского вестника", что мы даем ей чистосердечный, доброжелательный и совершенно верный совет, советуя ей отныне и во веки веков не печатать статей г. Я. Грота. Он, быть может, полезнейший член отделения русского языка и словесности; он, без всякого сомнения,-- добродетельнейший человек (только добродетельные возвышаются до такой трогательной простоты душевной),-- только, воля ваша, статьи его неприличны.
VI
Но вот капитальнейшая статья полемического отдела IV книжки "Русского вестника": "Из науки о человеческом духе". П. Юркевича. "Труды Киевской Духовной Академии", 1860". В "Старых богах и новых богах" "Русский вестник" обещал напечатать обширное извлечение из образцовой статьи г. Юрке-вича, мыслителя глубокого, превосходного. Теперь он исполняет свое обещание. В IV книжке он поместил начало извлечения, а в V хочет представить конец. Извлечению предшествует предисловие от самого "Русского вестника": я это предисловие прочел и тем удовольствовался. Дело для меня уже ясно из одного предисловия 18.
Статья г. Юркевича написана, как оказывается, в опровержение моей статьи об антропологическом принципе. Это опровержение помещено в журнале, издаваемом Киевскою духовною академиею, а сам г. Юркевич -- профессор этой академии.
Я сам -- семинарист. Я знаю по опыту положение людей, воспитывающихся, как воспитывался г. Юркевич. Я видел людей, занимающих такое положение, как он. Потому смеяться над ним мне тяжело: это значило бы смеяться над невозможностью иметь в руках порядочные книги, над совершенною беспомощностью в деле своего развития, над положением, невообразимо стесненным во всех возможных отношениях.
Я не знаю, каких лет г. Юркевич; если он уже не молодой человек, заботиться о нем поздно. Но если он еще молод, я с удовольствием предлагаю ему тот небольшой запас книг, каким располагаю. О г. Юркевиче я кончил этим. Но "Русский вестник" -- а нем я еще не кончил, потому что должен оказать ему, что он (конечно, непреднамеренно) поступил с г. Юркевичем нехорошо. Все мы, семинаристы, писали точно то же, что написал г. Юркевич. Если угодно, я моту доставить в редакцию "Русского вестника" так называемые на семинарском языке "задачи", то есть сочинения, маленькие диссертации, писанные мною, когда я учился в философском классе саратовской семинарии. Редакция может удостовериться, что в этих "задачах" написано то же самое, что должно быть написано в статье г. Юркевича,-- да, я уверен, что в ней написано то же самое, хотя я еще не читал ее и не прочту ее, не прочту и всего извлечения, напечатанного в "Русском вестнике", а прочту в корректуре тот отрывок из извлечения, который отметил я для вставки в эту статью. Я вперед знаю все, что я прочту в нем, все до последнего слова, и очень многое помню наизусть. Известно, как пишутся эти вещи, что пишется в этих вещах, то есть известно это нам, семинаристам. Другие могут считать это новым, могут пожалуй, считать хорошим,-- как им угодно. А мы знаем, что это такое.