Права женщины! Но кто же отнимал у ней эти права, или каких еще прав ей надобно? В гражданском положении она, именно у нас, ничем не уступает мужчине, она не подлежит опеке и совершенно самостоятельна. В доме она хозяйка, в салоне она царица; в литературе, в искусстве, даже в науке ей везде есть место, был бы только талант и охота. Правда, у нас нет амазонских полков и женских департаментов. Но неужели женщина этого хочет? Неужели это ей нужно? Наконец, если между министрами не бывает дам, то нам известно, что пол женщины не лишает ее прав на верховную власть. У нас были знаменитые императрицы, на английском престоле восседает теперь королева, на испанском тоже. Каких же это прав еще ей нужно? В обществе она окружена почетом; века рыцарства выработали до идеальной тонкости отношения мужчины к женщине в образованном обществе. Тут личность женщины, не утратившей своего достоинства, есть нечто неприкосновенное и священное. Чего же может хотеть женщина? Неужели того, чтоб быть эмансипированною во всех тех отношениях, в каких считает себя эмансипированным мужчина? Но хорошо ли, что мужчина считает себя эмансипированным во всех отношениях? Приятно ли будет ей самой сравняться с ним во всех отношениях? А если приятно, так что ж мешает и женщине пользоваться теми же правами? Увы, как много женщин, которые ими пользовались и пользуются, не слыхав ни о какой эмансипации, и без помощи особых доктрин о своих правах! Для этого не нужно образования, не нужно развития умственного или нравственного, эта благодать достается сама собою, и лишь высшее нравственное развитие, вкореняя в душу чувство долга, спасает, как мужчину, так и женщину, от этой даровой и всем легко доступной эмансипации. Может быть, женщине недостает некоторых удобств эмансипации, которыми пользуется мужчина? Но стоит ли толковать о таких мелочах, тем более, что женщина может иметь своего рода удобства, каких не имеет мужчина? Как бы то ни было, однако, представим себе женщину, эмансипированную наравне с мужчиной. Пользуясь совершенно одинаковым с мужчиной положением, женщина тем самым отказывается от всех особенностей собственно женского положения. Она уже не должна хотеть и не может требовать от мужчины того особого уважения, той деликатности, на которые имеет право женщина, оставаясь в своем положении, высшем и привилегированном, которого никто у ней не оспоривает, которым, напротив, все дорожат, которое все охраняют, удаляя от женщины эмансипаторов с грязными руками.
Напрасно "Русский вестник" печатает такие вещи. Говорим ему это в предостережение. Какую роль тут он принимает на себя? Стремление женщины к эмансипации он смешивает с желанием развратничать. Это нехорошо. Это -- обскурантизм. Если "Русский вестник" станет выказывать себя с такой стороны, ему придется плохо. Дальше, чтобы отвратить женщину от желания сравняться с мужчиной, "Русский вестник" выставляет, что она лишится через это особенных выгод своего нынешнего положения: (мужчины уж не будут ей, как (равной себе, оказывать "того особого уважения, той деликатности, на которые имеет она право, оставаясь в своем положении высшем и привилегированном",-- о чем это вы говорите? О комплиментах, галантерейностях, о том, что женщина -- царица общества, воздушное существо? о том, что ей привозят в подарок конфеты? Да ведь это "особое уважение, эта деликатность" необыкновенно пошлы; ими унижается женщина; ими тяготится каждая не то что эмансипированная, а каждая женщина, имеющая от природы ум и чувствующая свое человеческое достоинство. Ведь все [это] отзывается средневековым взглядом на женщину как на "даму сердца", то есть куклу, обязанную сидеть на балконе и раздавать шарфы победителям, а иногда и служить наградой победителю. Ведь этим женщина ставится в положение ребенка, на которого не смотрят серьезно, с которым только шалят по снисходительной любезности. Или вы думаете о другом? Может быть, вы думаете, что, признав женщину равной себе, отбросив приторные деликатесы в обращении с ней, мужчина станет толкать ее на улице? Но, вероятно, ведь и друг друга мужчины перестанут толкать на улицах. А лучше всего начало выписанного отрывка: "Права женщины! Но кто же отнимал эти права, или каких еще прав ей надобно?" И через несколько строк повторение: "каких же это прав еще ей нужно?" Потрудитесь прочесть помещенную в "Современнике" нынешнего года статью г. Филиппова "о гражданских законах" 13, вот вы и увидите, каких прав недостает женщине даже по гражданским законам (не говоря уже о политических правах и экономических правах), тогда вы и не скажете, что "в гражданском положении женщина, именно у нас, ничем не уступает мужчине". Да, надобно еще упомянуть об одном: "Русский вестник" находит, что в оскорблении женщины "Современник" гораздо более виноват, чем кто-нибудь: г. Михайлов, говорит "Русский вестник", явился мстителем за честь женщины, когда Камень-Виногоров "сказал два грубые слова",--
А где он был, когда в том самом журнале, в котором он печатает свои эмансипационные статьи, предавалась самому ужасному поруганию тоже женщина, и притом женщина, которая приобрела себе имя в русской литературе? Мы говорим о тех критических статьях, которые несколько лет тому назад являлись в "Современнике" по поводу сочинений графини Ростопчиной. Далее поругание итти не может, если б и хотело. Перед этим поруганием ничто, совершенно ничто -- камешки, брошенные г. Камнем-Виногоровым,-- камешки, которые никуда бы не долетели и которых никто бы не заметил, если бы не гаркнула вся эта стая, спущенная г-м Михайловым. Пусть эти менады, растерзавшие Камня-Виногорова, припомнят те статьи14.
Вот видите ли что: была некоторая разница между нашими статьями о графине Ростопчиной и случаем, о котором вы рассуждаете. То, что говорила г-жа Толмачева, находят справедливым и благородным почти все просвещенные люди (за исключением вас, чего мы не ждали); а то, за что мы осуждали г-жу Ростопчину, заслуживало строжайшего осуждения по мнению самых крайних эмансипаторов: графиня Ростопчина писала вещи в духе "Фоблаза", прямо противоположном идеям эмансипаторов, которые освобождение женщины считают делом столь же мало похожим на разврат или ведущим к разврату, как освобождение крепостных крестьян (и вообще возвращение человеческих прав какому бы то ни было классу людей, лишенному человеческих прав). Не знать этого -- стыдно, а притворяться не знающим -- еще стыднее.
Что "Русский вестник" недаром причислил себя к свистунам, доказывается следующею статьею, о книге Гильдебранда. По тону своему она явно усиливается быть сколком с наших библиографических статей, как и начало статьи "Старые боги и новые боги" явно навеяно статьею "Современника" о житии Ивана Яковлевича: та же шутливость, те же приемы, та же манера не церемониться с иностранными знаменитостями -- как это дозволяет себе "Русский вестник" "топтать в грязь авторитеты"! И зачем бранить тех, кому подражаешь? Хотя бы ту предосторожность взяли, чтобы нашими любимыми выражениями не заимствоваться, придумать свои какие-нибудь, а то, например, для обозначения людей, пробавляющихся сведениями из вторых рук, употребляет "Русский вестник" выражение: "привыкшие почерпать свои данные из французских книжек" -- ай, ай, ай!-- откуда это выражение "французские книжки?" Это уж очень плохо, когда подражание доходит до заимствования слов 15.
V
В No 4 "Русского вестника" отдел литературного обозрения и заметок доходит до такого совершенства в наивности, что трудно будет даже при всей основательности "Русского вестника" удержаться этому отделу на подобной высоте.
Прежде всего отметим длинную статью почтенного нашего ученого г. Лонгинова в защиту юбилея князя Вяземского с обильными доказательствами, что князь Вяземский одарен высоким поэтическим талантом. Оно, должно быть, так; надобно только сказать, что предмет для апологии выбран очень удачно. Русская литература будет помнить покровительство, каким она пользовалась от князя Вяземского, когда он находился прямым ее начальником в звании товарища министра народного просвещения. Да, она будет помнить с надлежащей признательностью. Впрочем, и изложение мыслей у почтенного нашего библиографа также не дурно; образцом может служить хоть следующее невинное место: "беспрерывные утраты милых людей, беспрестанные испытания освобождают его (князя Вяземского) вполне от тех обманов, которые тревожат и увлекают пламенную молодость". Это относится к 1846 году, а князь Вяземский родился в прошлом столетии, да и то еще не в самом конце столетия, так что ему в 1846 г. было или под 60 лет, или за 60 лет. Ну, в эти годы можно освободиться от пламенной молодости и без всяких испытаний16. Тут приличнее бы вспомнить слова псалмопевца: "дние лет наших..." и т. д. За апологиею юбилея и панегириком поэтическому таланту кн. Вяземского следует статья о книжке, изданной под редакцией) г. Лонгинова, не сына и не отца и не брата предыдущего Лонгинова, а того же самого. Дело идет о письмах Карамзина к Малиновскому 17, и "Русский вестник" гневается за нашу непочтительность к Карамзину. Наивности и тут очень много. Примером пусть послужат хоть следующие строки: "Недавно кто-то, разбирая эти письма в "Современнике" (говорит "Русский вестник"), отозвался с большим презрением и о них, и о самом Карамзине". "Нас удивило (продолжает "Русский вестник" на той же странице), что рецензент, приводя разные отрывки из писем Карамзина, выбрал самые незначительные, могущие служить к оправданию любимой (рецензентом или , "Современником") точки зрения". Вот удивительно-то в самом деле: приводит человек из книги такие места, которыми бы подтверждалось его мнение о ней! Спросим теперь редакцию "Русского вестника", как она по правде думает: можно ли вести "Литературное обозрение" с сотрудниками столь наивными? Мистер Туте в "Домби и сын" Диккенса тоже очень любивший писать, был человек благороднейшей души, прекраснейшего трудолюбия; но мог ли он быть рецензентом?
Иметь ли и впредь сотрудниками в "Литературном обозрении" предыдущих мистеров Тутсов, это мы совершенно предоставляем усмотрению самого "Русского вестника", не выражая своего мнения о том. Но вот по поводу следующей статейки нельзя уж нам будет оставить "Русского вестника" без доброго совета.
Эта следующая статейка -- "Два слова об Академии Наук" Я. Грота. Г-н Я. Грот -- академик (по отделению русского языка и защищает академию, особенно отделение русского языка и словесности, это нас не удивляет. Но как он защищает это отделение! прелесть! Вот образчик. Те, которые нападают на отделение русского языка и словесности, не хотят (говорит г. Я. Грот) соображать разные обстоятельства в организации академии, от членов ее не зависящие: