После этого объяснения нечего мне церемониться ни с собою, ни с другими. У многих это чувство смягчается некоторым самодовольством, не лишенным справедливости. Каково бы ни было их положение, но они в нем все-таки остаются честными людьми. Это их несколько утешает. Я, как литератор, так же честен; но меня это нисколько не утешает, и мое чувство к литературе, в том числе и к моей доле в ней, имеет жесткость, ничем не смягченную. Кому угодно, тот может сделать это объяснение предметом насмешки: я сам знаю, что оно очень удобно может быть обращено в насмешку надо мной. Но смейтесь и бранитесь как хотите; а вы сами знаете, что я тут прав, и я знаю, что вы согласны со мной в очень значительной степени.

Так вот я мертв поэтому к похвале и к порицанию тому, что я пишу. Я сам судья, произнесший и себе в числе других приговор, Который не поправишь и не испортишь ничем. И на то, как думает обо мне публика, я смотрю точно так же, как на толки о какой-нибудь m-lle Ригольбош10. Умна ли она, глупа ли она, хороша ли она, дурна ли она -- все равно, она ведет такой образ жизни, что никакими комплиментами не исправишь мнения о ней.

Есть люди другого рода: они чувствуют робость перед известностью. Таков "Русский вестник". Прежде он осмеливался находить, что в моих статьях нет ничего, кроме дичи; теперь он робеет высказывать это. Только и всего. Удовлетворены ли вы этим объяснением, "Русский вестник"? Если нет, я пожалуй, объяснюсь пообстоятельней: себя я не слишком-то жалею, а других,-- например, хоть вас,-- разумеется, не больше, чем себя. Следовательно, объяснений со мной вам не выдержать,-- не потому, чтоб я был умнее вас или владел пером искуснее вас, а потому, что у меня язык развязан хоть в этом отношении, а у вас и в нем он связан.

Но я не все сказал, сказав, что к своей литературной репутации я мертв. К себе, как к человеку, я не могу быть мертв. Я знаю, что будут лучшие времена литературной деятельности, когда будет она приносить обществу действительную пользу и будет действительно заслуживать доброе имя тот, у кого есть силы. И вот я думаю: сохранится ли во мне к тому времени способность служить обществу как следует? Для этого нужна свежесть сил, свежесть убеждений. А я вижу, что уже начинаю входить в число "уважаемых" {Из всего этого можно будет "Русскому вестнику" извлечь очень насмешливые замечания против меня: "г. Чернышевский думает, что его репутация увеличивается,-- какое приятное самообольщение!", "г. Чернышевский из Юдифи обращается в m-lle Ригольбош" (развить параллель между ним и m-lle Ригольбош). "Он скорбит о том, что он уважаемый писатель -- пусть он не горюет об этом, его никто не уважает", и т. д., и т. д. Все эти насмешки могут быть едки и забавны, если написаны будут умно и живо.} писателей, то есть писателей истаскавшихся, отстающих от движения общественных потребностей. Это горько. Но что делать? Лета берут свое. Дважды молод не будешь. Я могу только чувствовать зависть к людям, которые моложе и свежей меня. Например, к г. Антоновичу. Что ж? разве я стану скрывать, что действительно завидую им, завидую с оттенком оскорбляемого их свежестью самолюбия, с досадою опережаемого?

Не угодно ли получить объяснение и относительно того, какую пользу моему исправлению принес "Русский вестник"? Извольте. И тут скажу правду. Я просматривал "Русский вестник" при начале его издания. Не припомню теперь хорошенько, до 17 или 18 No первого года издания. После того до конца первого года мне случилось прочесть еще две или три статьи в следующих книжках, потому что в тот год приносили "Русский вестник" из магазина в мою квартиру. На второй год я сказал, чтоб этого не делали. И с той поры до начала нынешнего месяца я формально не читал в "Русском вестнике" ничего, за исключением четырех вещей, которые все и перечислю. В редакцию "Современника" была доставлена биография Радищева со многими, по словам лица, ее передавшего, важными дополнениями против того, что было напечатано в "Русском вестнике". Случилось так, что заняться сличением некому было, кроме меня. Я взял книжку "Русского вестника" и сличил с нею рукопись. Оказалось, что прибавления неважны и печатать их не стоит. Летом прошлого года я прочел полемические статьи по поводу г^жи Свечиной, вздумав написать о"б этом казусе статейку за неимением другого материала для журнала. В одном из нумеров "Русского вестника", 1где была эта стрельба по г-же Тур, напечатана статья т. Малиновского (если не ошибаюсь) о пороховых взрывах, кажется. Она как-то развернулась, и я прочел несколько страниц. Наконец, сидя однажды у постели больного, я прочел для него несколько страниц из повести г-жи Кохановской; заглавия повести не помню, а знаю только, что в ней рассказ ведется от лица женщины, часто вставляющей в свою историю отрывки из народных песен п.

Довольны вы, "Русский вестник", этим объяснением? Или, может быть, вам любопытно будет узнать, отчего я не читал вас? На первый раз скажу: от глубокого равнодушия. Если же угодно будет знать больше, я скажу и больше,-- мне все равно.

А теперь вот я начал читать.-- Скучные времена, глупые времена,-- дай, думаю, поразвлекусь полемикою, на которую, как я слышу, напрашивается "Русский вестник". Вот и развлекаюсь. Плохое развлечение, а все же лучше, чем запить с тоски. Надоест -- брошу, что бы вы там ни писали обо мне или о "Современнике". А пока еще не надоело, развлекаюсь, как видите.

IV

В No 3 "Русского вестника" литературное обозрение начинается статьей с очень заманчивым заглавием: "Наш язык и что такое свистуны". -- По цитатам, приведенным из No 1, мы знали, что под этим именем "свистунов" "Русский вестник" разумеет сотрудников "Современника", и ждали, что вся статья будет посвящена ему. Нет, о "Современнике" и "Свистке" говорится в ней лишь мимоходом, а главное содержание статьи совсем не то: идет спор с "Основой" о том, способен ли малорусский язык к литературному развитию, потом спор с "Временем" об историко-литературных и эстетических вопросах, наконец подробная диссертация о г-же Толмачевой, доказывающая, что Камень-Виногоров был в сущности прав, а лишь неосторожно выразился12.

Такое непредвиденное разнообразие "свистунов" объясняется на стр. 20 словами: "все мы (то есть русские журналы и журналисты) более или менее свистуны". Вот как! Уж и самого себя "Русский вестник" не исключает из "свистунов" -- за что же гнев на нас? Самое замечательное место в целой статье -- следующее рассуждение о правах женщины и об эмансипации: