После этого начинается разбор статьи т. Антоновича о "Философском словаре"8,-- г. Антонович нимало не нуждается в том, чтобы его защищали другие, и, оставляя эту часть статьи на доброе сердце г. Антоновича, приведу отрывки из конца ее, обращенного ко мне.
Прочитав длинное назидание г. Антоновичу, "Русский вестник" рекомендует ему прочесть "одну статью, напечатанную в трудах Киевской Духовной Академии".
Статья эта под заглавием: Из науки о человеческом духе составляет довольно обширное сочинение. Автор ее -- профессор Киевской академии, г. Юркевич. Сочинение это вызвано некоторыми статьями о философских предметах, появившимися в Современнике. Г. Юркевич разоблачает наглое шарлатанство, выдаваемое за высшую современную философию, и разоблачает так, что даже взыскательный г. Антонович может остаться доволен. Нет худа без добра; спасибо шарлатанству, по крайней мере, за то, что оно послужило поводом к появлению этого превосходного философского труда. Статья г. Юркевича -- не простое отрицание или обличение, но исполнена положительного интереса, и редко случалось нам читать по-русски о философских предметах что-нибудь в такой степени зрелое. Впрочем, о статье г. Юркевича мы не хотим говорить мимоходом. В следующем нумере Русского вестника мы представим обширные выдержки из этого трактата, который отличается всеми признаками зрелого, самостоятельного, вполне владеющего собою мышления.
Будем надеяться, что философские понятия господ, пишущих в Современнике, мало-помалу прояснятся, и что они найдут, наконец, возможность обходиться без шарлатанства. И теперь уж по некоторым частям заметен значительный прогресс. Г. Чернышевский, повидимому, главный вождь этой дружины, начинает уже говорить человеческим языком по предметам политической экономии. Il s'humanise, ce monsieur {"Он становится более похожим на человека, этот господин". -- Ред. }. В последних нумерах этого журнала мы с удовольствием прочли статьи за его подписью; в них уже нет тех бессмыслиц, которые выдавал он прежде за глубокую мудрость, почерпаемую со дна таинственного кладезя. Он судит здраво и согласно с началами политической экономии, так что ему нет теперь надобности отделять себя от тех экономистов, которых он, бывало, называл узколобыми бедняками {В "Русском вестнике" напечатано "бедняжками". -- Ред. }. Таким является он теперь и сам в статьях, подписанных его именем9. Надобно отдать ему справедливость; он хорошо пользуется уроками и недаром проводит время в предварительной школе.
Но если прежняя дичь остерегается заглядывать в те статьи г. Чернышевского, которые подписаны его именем, то она еще отзывается в других, им не подписанных. Там еще тоном шарлатанской иронии говорится о великих русских экономах {В "Русском вестнике" напечатано -- "экономистах".-- Ред. }, гг. Вернадском, Бунге, Ржевском, Безобразове, к которым причисляется г. де-Молинари, а наконец Каре (или, как у нас пишут, Кери) и Бастиа. Статейка, о которой мы сейчас упоминали, очень курьезная статейка; это рецензия недавно вышедшей книги Каре Письма к президенту Соединенных Штатов. В ней есть одно замечательное место. (Пересказывается из этой статьи отрывок о драме "Юдифь", заключающийся словами: "Исторический путь не тротуар Невского проспекта, он идет целиком через поля, то пыльные, то грязные, то через болота, то через дебри. Кто боится быть покрыт пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за общественную деятельность".)
После этого очаровательного эпизода, в котором так и слышится скорбный вздох "Юдифи", осквернившей себя для спасения родины, рецензент снова обращается к тарифу и свободной торговле. Не могла бы эта прелестная поэзия ворваться сама собой в такой сухой и прозаический предмет, если б ее не призвало само сердце писавшего. Она могла сказаться только из глубины души, она могла прорваться только неудержимой силой невольного откровения. Столько слез и нежности в этом рассказе, который явился неожиданным оазисом среди пустыни протекционных пошлин, где веет совсем иной дух, сухой и суровый!
Действительно, не есть ли и шарлатанство некоторого рода осквернение? Не великую ли жертву приносят те доблестные общественные деятели, которых неразумная чернь зовет шарлатанами? Но, о, новые "Юдифи"! поведайте нам, ради каких великих благ пятнаете вы свою непорочную чистоту, "какой другой не видывали люди"?
О, господа, не пятнайте себя понапрасну! Не приносите ненужных жертв! Не оправдывайте себя подвигом: никакого подвига не имеется. Вы и себя обольщаете, и обманываете других. Вы сами не знаете, вы сами не чувствуете, какая вы вредная задержка посреди этого общества с неустановившимися силами, с неокрепшею жизнью. Тем хуже, если вы люди способные. Со временем, может быть, вы откажетесь от шарлатанства; ваши понятия станут яснее (начинают же разъясняться мало-помалу экономические понятия г. Чернышевского, а это добрый задаток); после вы хватитесь, но будет поздно. С презрением оглянетесь вы на свое прошедшее и, может быть, глубоко пожалеете о шутовской роли, которую вы играете теперь.
Эпизод о "Юдифи" действительно годился для того, чтобы посмеяться над ним; и применение его к моему "шарлатанству" сделано мило,-- этот отрывок статейки, не шутя, очень игрив и ловок. От души смеюсь вместе с "Русским вестником" над тем, как я уподобляюсь Юдифи величием жертвы, приносимой мною для спасения родины. Это очень забавно вышло; тут насмешка вполне удалась "Русскому вестнику". Да и патетический тон эпизода о Юдифи действительно очень забавен своим не совсем удобным помещением в статейке о сухом предмете, тарифе и Кери. Это отличная насмешка. Да, ведь разумеется само собою, что эту статейку писал я,-- "Русский вестник" на то и намекает. Он не ошибся. Но я боюсь, что ошибся "Русский вестник" в предположении, будто мои экономические мнения исправляются. Это я считаю за знак доброты ко мне, не больше; -благодарю, но принять не могу. Дело объясняется иначе. До прошлого года я писал политико-экономические статьи об отдельных вопросах, наиболее интересовавших меня,-- разумеется, это были вопросы, которые мне казались особенно плохо излагаемыми у писателей господствующей экономической школы. Потому в этих статьях не было почти ничего, кроме споров против господствующей теории, кроме изложения мыслей, не успевших попасть в нее по своей новости или отвергаемых ею за их направление. В начале прошлого года показалось мне полезно дать русской публике систематический трактат о экономической науке во всем ее объеме. Я стал переводить Милля и делать к нему дополнения. У самого Милля излагаются большею частью вопросы бесспорные; мои дополнения часто должны были относиться также к таким вопросам. Вот от чего разница впечатления, производимого моими прежним" статьями и моим изданием Милля. Тогда я говорил: буду излагать лишь то, в чем я с вами не согласен; в переводе Милля имею целью изложить все, что надобно думать о предмете,-- и то, в чем я не согласен, и то, в чем согласен с вами. Не делает чести проницательности "Русского вестника", что он не догадался об этой главной причине разницы в своем впечатлении. Сказать ли другие причины? Упоминать о них мне самому довольно щекотливо, но я не поцеремонюсь, потому что ие очень-то боюсь ничьих насмешек, когда знаю, что говорю правду. Вот еще объяснение тому, что "Русский вестник" стал находить статьи, подписанные моим именем, менее "дикими". Моя репутация увеличивается -- говорю это, ие прикидываясь скромным, потому что не слишком-то горжусь своей литературной деятельностью. -- Почему же так? Сам "Русский вестник" говорит:
"Жалкая литература! Мы находимся в школьном положении. Мысль наша не имеет к себе уважения, и ей трудно уважать себя. Она прячется, роет норки; в ней развиваются все рабские свойства". ("Русский вестник", март. Литерат. обозр., стр. 210.)